Не припомню, когда еще мама произносила такую длинную речь. Обычно она редко говорит, и то лишь затем, чтобы сделать замечание или отдать приказ. Так уж заведено, ибо в женских покоях не найдется никого равного ей, Первой жене, по статусу или врожденным способностям. Ты видела мою мать, сестра: она очень худая, а ее бледное и спокойное лицо словно вырезано из слоновой кости. Говорят, в юности, до замужества, у нее были удивительной красоты брови и губы нежно-кораллового цвета, подобные бутонам айвы. Даже теперь ее худощавое лицо сохраняет четкий овал, какой можно увидеть на картинах прошлого. Что касается ее глаз, то Четвертая жена, острая на язык, однажды сказала:

«Глаза Первой жены подобны безжизненным черным жемчужинам, познавшим слишком много печали».

Ах, мама!

В детстве я не знала никого, похожего на нее. Она многое понимала и всегда держалась со свойственным ей тихим достоинством, приводившим в трепет наложниц и их детей. Слуги не любили мать, хотя и восхищались ею. Я не раз слышала, как они жаловались, что не могут украсть с кухни даже остатки еды незаметно для матери. И все-таки она никогда не бранила их во всеуслышание, как делали разгневанные наложницы. Когда мама видела то, что ей не нравилось, с ее губ слетало лишь несколько слов, но слова эти, полные презрения, падали на виновника, словно ледяные иглы, пронзающие плоть.

К моему брату и ко мне она была добра, хотя беспристрастна и сдержанна, как и подобало ее положению. Из шести детей у нее осталось только двое: четверых еще в раннем возрасте забрали жестокие боги, поэтому она особенно дорожила единственным сыном, моим братом. Поскольку она подарила моему отцу наследника, у него не было законных оснований жаловаться.

Кроме того, мама втайне гордилась тем, какой у нее сын.

* * *

Ты видела моего брата. Он похож на мать: так же изящно сложен, высокий и прямой, как стебель молодого бамбука. В раннем детстве мы были неразлучны; именно брат первым научил меня рисовать тушью символы, начерченные в моем букваре. Но он был мальчиком, а я всего лишь девочкой, и когда ему исполнилось девять – а мне шесть, – его переселили из женских покоев туда, где жил отец. С тех пор мы редко виделись: по мере взросления он все больше стеснялся бывать среди женщин, да и мать его к этому не поощряла.

Меня, разумеется, никогда не пускали на мужскую половину. Однажды, когда брата только забрали от женщин, я в сумерках прокралась к лунным воротам, которые вели в мужские покои, и заглянула в сад, надеясь увидеть брата. Однако не увидела никого, кроме слуг, торопливо снующих туда-сюда с полными тарелками. Когда они открывали двери в комнаты моего отца, оттуда доносились взрывы смеха, к которым примешивался тонкий певческий голос женщины. Как только тяжелые двери закрывались, в саду воцарялась тишина.

Я долго стояла там, прислушиваясь к смеху гостей и с тоской размышляя, не веселится ли среди них мой брат, как вдруг меня резко дернули за руку.

– Еще раз увижу вас здесь, все расскажу вашей матери! – воскликнула Ван Да Ма, главная служанка. – Какое бесстыдство – подглядывать за мужчинами!

Смутившись, я робко прошептала в свое оправдание, что хотела только найти брата.

– Ваш брат теперь тоже мужчина, – твердо ответила она.

С тех пор я его почти не видела.

Говорили, однако, что он полюбил учение и быстро преуспел в «Четверокнижии» и «Пяти канонах», так что отец в конце концов внял его мольбам и разрешил поехать в иностранную школу в Пекине. Когда я вышла замуж, он учился в Пекинском университете и в своих письмах постоянно просил разрешения поехать в Америку. Вначале родители даже слышать об этом не хотели, и мама до конца оставалась непреклонна. Отец же не любил, когда его беспокоили, и я знала, что в конце концов брат добьется своего.

До моего замужества он два раза приезжал домой на каникулы и часто говорил о книге, которую называл «наукой». Мама лишь досадовала, ибо не видела пользы западных учений для жизни китайского джентльмена. В последний приезд брат оделся как иностранец, что очень не понравилось матери. Когда он с мрачным видом вошел к ней в чужеземном платье, мама ударила своей палкой по полу и воскликнула:

– Это еще что такое? Не смей являться ко мне в таком нелепом костюме!

Кипя от гнева, брат не показывался два дня, пока отец не высмеял его и не велел надеть старую одежду, так что ему ничего другого не оставалось. Мама была права. В китайском платье брат выглядел величественно, как настоящий ученый. В иностранном же костюме, открывающем ноги, он походил не пойми на кого.

Даже в те два приезда брат редко беседовал со мной. Я не знаю, какие он любит книги, потому что с подготовкой к свадьбе у меня не осталось времени продолжать классическое обучение.

О его собственном браке мы, разумеется, никогда не говорили. Это было неподобающе для молодого человека и девушки. Только от слуг, которые вечно подслушивали за дверью, я узнала, что брат противится женитьбе, хотя мама трижды пыталась назначить дату свадьбы. И каждый раз у него получалось убедить отца повременить с этим, чтобы продолжить учебу. Естественно, я знала, что он обручен со второй дочерью семейства Ли, известного в городе своим богатством и положением. За три поколения до нас глава дома Ли и глава нашего дома управляли двумя соседними уездами в одной провинции.