Я выхожу из комнаты, оставляя его в кольце собственного, искусственно созданного ужаса. В коридоре Денисов смотрит на меня с ожиданием.

– Лёгок на помине, – бросаю я. – Гнётся, как пластилин. К вечеру будет готов дать любые показания, которые мы предложим.

Денисов согласно кивает, видя в этом успех. Он не видит, как у меня сжимаются кулаки в карманах пальто. Он не понимает, что я только что сыграл свою первую партию по правилам моего невидимого оппонента.

И главное – я сделал это идеально. Потому что должен. Потому что где-то там, в тени, «Хронометрист» наблюдает. И любое мое отступление от роли бездушного следователя, гонящегося за лёгкой добычей, может его спугнуть.

Я иду по коридору, и шаги мои отдаются гулко и одиноко. Война объявлена. И первый ход я сделал, надев маску, которую для меня приготовили.

Мой внутренний метроном отсчитывает секунды. Время пошло.

ГЛАВА 3

Утренний свет в окнах моего кабинета кажется грязным, разбавленным городской пылью и собственным утомлением. Я просматриваю «идеально» составленное обвинительное заключение по Миронову. Каждый пункт звенит, как монета, брошенная на стекло. Слишком звонко. Слишком нарочито. Кто-то очень старался, чтобы всё сошлось. Слишком старался.

Денисов влетает, сбивая дыхание. В его глазах – не триумф, а растерянность.

– Она пришла.

Я не поднимаю головы.

– Кто?

– Его адвокат. Соколова. Елена Викторовна.

Меня пронзает что-то вроде слабого электрического разряда. Не удивление. Предчувствие. Соколова. Я знаю эту фамилию. Не по делам. По слухам в коридорах суда. «Цербер в юбке». «Идеалистка с острыми клыками». Та, что выигрывает дела, которые все считают безнадёжными, потому что свято верит в священные скрижали Уголовного кодекса. Её появление – не хорошая новость. Это осложнение. Первое настоящее отклонение от плана «Хронометриста».

– Пусть ждёт, – бросаю я, намеренно медленно дописывая резолюцию на бланке.

Я даю ей ждать двадцать минут. Не из мелкой мести. Мне нужно сместить её центр тяжести, вывести из состояния праведного гнева, в котором она, несомненно, прибыла. Когда я наконец киваю Денисову, я уже готов.

Дверь открывается, и она входит. Не заходит – врезается в пространство кабинета. Невысокая, в строгом тёмно-синем костюме, который не может скрыть взрывной энергии внутри. В её руках – тонкая папка, но держит она её как щит. Её взгляд – не взгляд, а оценка. Холодная, мгновенная, сканирующая всё: мой запылённый стол, мою позу, тень под моими глазами. Он останавливается на моём лице. В её глазах нет ни страха, ни подобострастия. Только чистая, незамутнённая враждебность. И любопытство хищницы, учуявшей слабину.

– Алексей Игоревич, – её голос чёткий, отточенный, без единой ненужной вибрации. – Елена Соколова, адвокат Игоря Миронова. Я здесь, чтобы прекратить этот фарс.

Я жестом приглашаю её сесть. Она игнорирует жест, оставаясь стоять. Хорошо. Пусть стоит. Пусть тратит энергию.

– Фарс, Елена Викторовна? – переспрашиваю я, откидываясь на спинку кресла. – У нас есть материальные доказательства. Коллекция. Есть косвенные улики. Есть отсутствие алиби.

– У вас есть коллекция старинных часов, которую унаследовал внук часовщика! – её слова выстреливают, как пули. – У вас есть «анонимный звонок», который по закону не является основанием ни для чего, кроме как для проверки бдительности дежурного! И у вас есть камеры, которых не существует!

Последнее она бросает с таким ядовитым торжеством, что я понимаю – она уже поработала. Она побывала у того склада. Она говорила с местными. Она проверила. Мой блеф с камерами лопнул при первом же соприкосновении с реальностью.

Внутри что-то сжимается. Не от злости. От… уважения. Так, стой, Волков. Осторожно.

– Оперативная информация может быть закрытой, – парирую я, сохраняя ледяной тон. – Ваш клиент был опознан.

– Кем? Этим же анонимом? – она делает шаг вперёд, её пальцы впиваются в папку. – Вы строите дело на песке, Алексей Игоревич. И вы это прекрасно понимаете. Вас заставляют закрыть дело любой ценой, и вы нашли самого удобного «чудовища» – тихого, странного, никому не нужного одиночку!

Она попала в яблочко. Намеренно. Провоцирует. Хочет увидеть вспышку гнева, слабину, подтверждение своей правоты.

Я медленно встаю. Мы теперь стоим друг напротив друга, разделенные только шириной старого деревянного стола.

– Ваш клиент, Елена Викторовна, идеально подходит под профиль. У него есть мотив – патологическая одержимость. Есть возможность. Нет алиби. А пресса, между прочим, уже кричит о «Хронометристе». Общественность требует голову. Не мою. Его. – Я говорю это безразличным, почти бюрократическим тоном, как будто обсуждаю погоду. – Вы хотите защищать маньяка? Поздравляю. Отличный пиар-ход для карьеры.

Я вижу, как вспыхивают её глаза. Не от обиды – от бешенства. Я перешёл черту, на которую она не рассчитывала. Она ожидала оправданий, уверток. А не циничного признания правил игры.