Он не громкий. Но он режет тишину, как алмазный скальпель – плоть. Низкий. Глубокий. Наполненный такой немыслимой, спокойной силой, что мурашки бегут по спине.

– Благодарю, Иван Петрович.

Я поднимаю взгляд. И вижу Его.

Он стоит у доски, слегка прислонившись к ней бедром. Не в белом халате, а в идеально сидящем тёмно-сером костюме. Он высокий. Наполняет собой всё пространство. Широкие плечи, узкие бёдра. Сила, собранная, сконцентрированная, под чёрной тканью. Руки скрещены на груди. Руки хирурга – длинные пальцы, широкие ладони. Лицо… Лицо, высеченное не из мрамора, а из чего-то более твёрдого, вечного. Резкие скулы, твёрдый подбородок с едва заметной ямочкой, узкие губы. Волосы – тёмные, короткие, с проседью у висков. Эта проседь – единственная уступка времени, и она не смягчает его, а делает ещё опаснее. И глаза. Серые. Холодные, как лёд в январе. Он медленно обводит ими зал, и этот взгляд, кажется, взвешивает, оценивает и сразу выносит приговор каждому.

И этот взгляд останавливается на мне.

На моих спрятанных за очками глазах. На моём, наверное, до сих пор вздрагивающем подбородке. Он изучает меня. С ног до головы. Медленно, без стыда. Как предмет. Неудачный предмет.

Иван Петрович что-то бормочет, пытаясь сгладить неловкость моего появления. А Ланской просто смотрит. Потом его губы слегка трогает что-то. Не улыбка. Тень чего-то, что могло бы быть усмешкой.

– Полагаю, это и есть наше последнее звено, – говорит он. Голос не повышает. Но каждое слово падает, как увесистый камень. – Доктор…Преображенская, если не ошибаюсь? Та самая женщина-хирург, о чьих «уникальных методиках» мне уже успели шепнуть.

В зале кто-то сдержанно хихикает. У меня горят щёки. Я сжимаю руки под столом в кулаки.

– В моей практике, – продолжает он, не отрывая ледяных глаз от меня, – пунктуальность – не просто формальность. Это первое правило выживания на операционном столе. И для пациента, и для хирурга. Опоздание на десять минут – это десять минут ишемии. Это невымытые до локтей руки. Это разболтанная дисциплина.

Он делает паузу. В зале мёртвая тишина. Даже Иван Петрович смолк.

– Я вижу, вы пытаетесь что-то скрыть за тёмными стёклами, доктор, – говорит Ланской, и его голос становится тише, но от этого лишь ядовитее. – Слезы? Нервы? Личные проблемы?

Я замираю. Хочется провалиться. Исчезнуть.

– Запомните раз и навсегда, – его слова режут воздух, острые и неоспоримые. – Моё отделение – не спа-салон для излишне эмоциональных особ. Это фронт. Здесь нет места сантиментам и разборкам с мужьями или любовниками за дверью. Ваша личная жизнь должна оставаться за порогом этой больницы.

Он отводит от меня взгляд, будто только что вынес мусор. Поворачивается к доске. Берёт маркер.

– Продолжим. Первое, что мы меняем – график дежурств.

Он говорит дальше. А я сижу. Не дышу. Сквозь тёмные стёкла очков на тетрадь передо мной падают две круглые, мокрые капли. От стыда. От бессильной ярости. И от чего-то ещё… какого-то дикого, запретного трепета, который пробежал по спине от звука его голоса. От этой нечеловеческой, пугающей силы.

Собрание заканчивается.

Ноги несут меня к выходу. Коллеги толпятся, идут мрачной стеной и перекрывают доступ к спасительной двери. Но не успеваю я преступить порог, как ледяной голос позади меня говорит:

- Екатерина Сергеевна, прошу зайдите в мой кабинет. Сейчас же.

ВПЕРЕДИ ВАС ЖДЕТ ЖАРКОЕ ПРОТИВОСТОЯНИЕ, МАНКИЙ И ЗАГАДОЧНЫЙ ЗАВЕДУЮЩИЙ И МНОГО МНОГО ЧУВСТВ!

❤️РАССКАЗ ЗАКОНЧЕН! СКИДКА ПРЯМО СЕЙЧАС! ЗАБИРАЙТЕ❤️