Дверь внедорожника открывается. Из неё выходит Кирилл. Мой муж. В своих дорогих замшевых полусапожках, в той самой куртке, которую я выбирала ему на день рождения. Он видит девушку, и его лицо расплывается в успокаивающей, снисходительной улыбке. Улыбке, которую я не видела у себя дома уже годы. Он берёт её за руку, притягивает к себе, целует в макушку. Слышу его голос, низкий, бархатный, каким он говорил мне когда-то:

— Успокойся, солнышко. Сейчас во всём разберёмся.

Он обнимает её за плечи, поворачивается, чтобы оценить повреждения. И его взгляд встречается с моим.

Всё замирает. Шум дороги, свист ветра, голоса — всё стихает. Я вижу, как кровь отливает от его лица. Как его глаза, только что тёплые, становятся стеклянными от ужаса. Как его рука медленно опускается с плеча той девушки.

Мы стоим и смотрим друг на друга через разбитое стекло. Через руины.

Он что-то говорит. Шевелит губами. «Катя…». Но звук до меня не доходит.

Я чувствую, как немеют губы. Как холод, сковывавший всё тело снаружи, проникает внутрь и замораживает душу. Всё встаёт на свои места. Все его «дежурства», «конференции», «ночные срочные операции». Все его отключенные телефоны и холодная половина кровати.

Смотрю прямо на него. Голос звучит ровно, странно спокойно, будто это говорю совсем не я.

— Вот и Масик приехал.

Кирилл вздрагивает, будто от удара. Девчонка в его объятиях замирает, смотрит на меня, потом на него, и в её глазах мелькает понимание, а потом – наглое, победное любопытство.

А я просто сижу. И чувствую, как по щеке, предательски, против моей воли, скатывается одна-единственная, ледяная слеза.

Глава 3

Глава 3

Кирилл стучит по стеклу.

Кулаком.

Тук-тук-тук.

Звук глухой, далёкий.

Я не двигаюсь. Сижу, смотрю прямо перед собой на смятый бампер. Вижу в стекле его отражение – искажённое, беспокойное. Оно словно плавает на поверхности воды. Он стучит снова. Настойчивее.

Я вздыхаю. Дышу медленно, как меня учили – чтобы не паниковать в операционной. Опускаю стекло. Холодный воздух врывается внутрь. С ним – его голос. Сдавленный, липкий от лжи.

– Катя. Послушай. Это… это не то, что ты думаешь. Она просто… Я её просто успокаивал. Она знакомая. У неё стресс…

Говорит. Говорит слова. Я их слышу, но они не складываются в смысл. Звучат, как шум вентиляции в больничном коридоре – фон, который давно никто не замечает. Я поворачиваю голову. Смотрю прямо на него. Вижу его испуганные глаза. Глаза, в которых нет ни капли раскаяния. Только страх разоблачения. И злость. На меня. За то, что я тут, за то, что увидела.

– У меня сейчас важное совещание, Кирилл, у главного врача, – говорю я. Голос ровный, холодный, как сталь инструмента. – Я опаздываю. И могу лишиться работы. Я не хочу тебя слышать.

Отворачиваюсь. Поднимаю стекло. Оно плавно, с тихим шипением, отделяет меня от него. От его мира. От этой девчонки в шубке, которая смотрит на меня с любопытством и злорадством.

Включаю передачу. Нога сама давит на газ. Машина дёргается, вздрагивает и трогается. В зеркале вижу, как он остаётся стоять посреди дороги. Руки опущены. Фигура уменьшается, превращается в точку. А потом исчезает.

И только тогда начинается. Дрожь. Сначала – в руках. Они пляшут на руле, норовят сорваться. Я сжимаю баранку так, что кости болят. Потом подступает к горлу. Ком. Горячий, огромный. Я глотаю воздух, но он не проходит. Щёки горят. Глаза наполняются водой. Нет. Нет. Не сейчас.

Я нахлобучиваю очки на лицо. Темные линзы скрывают мир. И в этом полумраке по щекам, наконец, текут слёзы. Тихие, яростные, беззвучные. Я веду машину сквозь них. Сквозь эту водяную пелену боли и стыда. «Не сейчас, – шепчу сквозь стиснутые зубы. – Соберись. Тебя ждёт работа. Ты – хирург. Ты должна быть сильнее».

Больница.

Паркуюсь как попало, бросаю машину. Бегу по длинным, знакомым до тошноты коридорам. Белые стены, запах хлорки и несчастья. Мои шаги гулко отдаются в пустоте.

Конференц-зал. Дверь.

Скрип. Громкий, пронзительный, как крик. Я вхожу. Все оборачиваются. Двадцать пар глаз. Мужских глаз. Коллег. Соперников. Тех, кто всегда ждал моего провала.

Главный врач, Иван Петрович, стоит у доски, прервав свою речь. Смотрит на меня с немым укором. Я пробираюсь вдоль стены, стараясь стать невидимкой, сжаться в комок. Но я чувствую на себе тяжесть этих взглядов. И один – новый, незнакомый, самый тяжёлый – буравит меня в затылок.

Я сажусь на свободный стул в последнем ряду, опускаю голову. Слышу, как Иван Петрович, кряхтя, продолжает.

– …а поэтому, коллеги, представляю вам нового заведующего хирургическим отделением. Вадим Сергеевич Ланской. Из московского Центра им. Вишневского. Надеюсь, его опыт…

Я не слушаю. Я пытаюсь дышать. Протираю под очками мокрые щёки. Глупо. Бесполезно. Все уже всё видели.

И тогда раздаётся Голос.