Эмоции нахлынули на меня, и я покачала головой. Узнают ли мертвые живых? Знают ли они о границе, разделяющей их?
- Я пыталась спасти тебя. - На меня смотрели влажные, слезящиеся глаза. Под грязью и синяками она была прекрасна. Точно такая, какой я ее себе представляла. - Он никогда не собирался позволить мне оставить тебя. Как только он узнал, что я беременна, он пообещал уничтожить тебя.
Осторожно я подползла ближе к ней, желая прикоснуться к ней, пока она не исчезла.
- Мне тепло на душе от того, что я вижу тебя, дочь моя. От того, что ты в безопасности и любима.
Могла ли она видеть эту любовь? Была ли в смерти ясность? Проницательность, ускользающая от живых?
- Может быть, ты снова навестишь меня?
- Хм. - Она отвернулась, и грустная улыбка сморщила уголки ее глаз. - Я устала. Я блуждала так долго, и я жажду покоя. Увидев тебя, я смогу уснуть с миром.
Я кивнула, сдерживая слезы. - Я проклинаю богов. Я проклинаю их за то, что они забрали тебя у меня.
Даже в смерти в ее глазах было тепло, когда она снова повернулась ко мне. - Не вини богов за судьбу, которую они выбрали для тебя. И не скорби о том, чему не суждено было случиться.
- Но если бы это случилось? Что, если бы что-то, или кто-то, изменил это?
Она улыбнулась и покачала головой. - Если смерть показала мне что-то одно, так это то, как мало мы знаем о жизни. Судьба — это не скользящая веревка, а узел, который с течением времени затягивается все туже. Связанный петлями и узлами, которые нелегко распутать. Изменение, о котором ты говоришь, было предначертано судьбой. Боги отклонили твой путь, да, но он вернул тебя туда, где тебе всегда суждено было быть. Скорбь об этом призрачном образе в твоем воображении ничего не дает. Не позволяй ему украсть красоту того, что есть, и того, кем ты стала.
- Это? Я должна была узнать тебя, мать. Ты должна была быть частью моей жизни.
- Я — часть твоей жизни, дитя. Твое сердце — мое собственное, выкованное холодными руками Смерти и дыханием зимы.
- Сердце, которое становится все холоднее и тверже по мере того, как я старею. - Я перевернула свои беспокойные руки, чтобы посмотреть на почерневшие кончики пальцев и эту безбожную перчатку, напоминавшую мне о моем отклонении от нормы. Я так легко отнимала жизнь этими руками, которые больше не выглядели как мои собственные. - Я не добра и не благочестива, мать. Я жажду твоих ласковых слов, чтобы они смягчили меня.
- Моя драгоценная дочь. Тебе не суждено было стать нежным цветком, а морозом, который заставляет увядать лозу. В этом твоя сила в мире, который ищет в женщине тепло и хрупкость. Укрепи свои кости и не сгибайся, не ломайся под их давлением. Прими то, кем ты являешься и кем станешь.
- Кем я стану?
- Оправданной.
Я протянула руку, чтобы прикоснуться к ее лицу, и холод, как ветви, полз по моим рукам к груди. Мои легкие сжались, воздух в них иссяк, и я погрузилась в темноту.
ГЛАВА 53 МАЭВИТ
Громкий удар разнесся в пустоте и заставил меня с хрипом проснуться. Меня окружала тьма, и я села на деревянной скамье, чувствуя боль в челюсти от твёрдой деревянной поверхности и влагу на щеке, где у меня стекла слюна. Я вытерла её рукавом и вспомнила, как задремала ранее вечером.
Еще один тяжелый стук, на этот раз над головой, пронзил мое тело, и, взглянув вверх на высокий арочный потолок храма, я бросилась сквозь тьму по лестнице в коридор, где замедлила шаги, увидев отца и Алейсею у двери Зевандера.
— О, вот она, — сказала Алейсея, и облегчение в ее голосе сопровождалось резким выдохом. — Слава богу. Я думала, он швырнул тебя через всю комнату.
Я покачала головой, сокращая расстояние между нами. — Я в порядке. Все нормально. Идите спать.
— Что он там делает? — прошептал отец.
— Он… иногда бывают приступы во сне.
— Лунатик?
— Да, — солгала я, зная, что это гораздо сложнее, чем просто лунатизм.
Отец вздохнул. — Я сам страдал от этого пару раз. — Должно быть, он искупался где-то вечером, так что его кожа была гораздо чище, чем раньше, и он нашел чистую тунику и штаны.
Притворившись улыбающейся, я положила руку ему на плечо. - Надеюсь, у нас будет возможность поболтать, отец. Но, пожалуйста, вы оба, возвращайтесь в постель. Я пойду посмотрю, как он.
Когда они удалились, напряжение, сковавшее меня, отпустило.
Крики Зевандера доносились сквозь дверь, и, затаив дыхание, я осторожно приоткрыла ее.
Мебель лежала опрокинутой на бок, и осколки стекла хрустели под моими сапогами, когда я вошла в комнату.
- Ты ей ничего не расскажешь, или, клянусь богами, я вырву тебе язык голыми руками! — Зевандер распахнул дверь шкафа на противоположном конце комнаты, сжимая в руке кинжал. - Покажись.