Прикинув, что я углубился в лес примерно на четыреста ярдов, я останавливаюсь. Здесь чаща особенно густая, а дубовые ветви свисают почти до уровня моей головы. Если ты несешься по лесу как безумный, зная, что тебя вот-вот убьют, именно здесь начинается паника. Дороги не видно, и они не знают одного: да, дорога здесь есть. Примерно в двадцати милях отсюда. У них нет ни единого шанса добраться до нее раньше, чем я доберусь до них.
Запрокинув голову, я закрываю глаза. Дождь насквозь промочил толстовку, прилепив ткань к коже, но я наслаждаюсь этими последними мгновениями тишины. Пальцы находят один из моих небольших клинков, и дальше все делает мышечная память — три точных оборота в правой руке, после чего я отпускаю нож в темноту впереди. Ночь пронзает резкий крик, и я почти вижу отца на террасе: довольная ухмылка играет на его губах, пока он затягивается кубинской сигарой.
Я добираюсь до цели за считанные секунды. Мужчина средних лет в дорогом сером костюме теперь жмется к стволу дерева. Он вскидывает руки, сдаваясь, а мой клинок по-прежнему торчит у него из бедра. Не совсем туда, куда я целился, но с учетом густой листвы сойдет.
— Пожалуйста, — скулит он. — У меня есть семья... сын примерно твоего возраста. Эти долги, они просто...
Я обрываю его жалостливую историю быстрым ударом ногой по ребрам. Достав из-за пояса веревку, хватаю его за ворот рубашки и впечатывают в шершавую кору. Надо отдать должное его упорству — он все еще пытается сопротивляться, пока я связываю его, но нож в ноге не дает ему особо развернуться.
— Мы можем договориться, пожалуйста.
Слова выходят почти шепотом, а по его лицу текут слезы. Или, может быть, это дождь. Понятия не имею.
Я смотрю на часы и понимаю, что у меня осталось ровно восемнадцать минут с моим новым приятелем, прежде чем придется отправляться за двумя остальными, поэтому ножом, который только что вытащил из его бедра, разрезаю на нем рубашку и пиджак. Под ним быстро растекается лужа крови, а значит, я точно задел артерию. Черт, надо заставить его кричать, пока он не отключился.
Мой нож прочерчивает глубокую линию по каждому суставу. По собственному опыту я знаю, как невыносимо жжет, когда тебя режут там, и нанесенные мной порезы достаточно глубоки, чтобы этому мужчине осталось максимум пять минут. На всякий случай я вонзаю нож туда, где, как мне известно, находится печень. Теперь в его криках слышится обреченность. Его взгляд начинает мутнеть, так что нужно немного привести его в чувство.
Из одного из ботинок я достаю маленький тонкий нож, идеально подходящий для точных разрезов. Этот нож без труда способен разрезать алюминий. Почувствовав лезвие под правым глазом, мужчина дергается, и нож вонзается ему в глаз.
— Если не будешь лежать спокойно, будет еще больнее, — говорю я ему, потому что это правда.
Я провожу ножом по его лицу по диагонали, от глаза к рту, и именно тогда понимаю, что Алексей останется доволен, потому что звук, который издает мужчина, — это чистая агония. Я проделываю то же самое под его левым глазом и слышу, как он пытается что-то прошептать, опуская голову.
— Ты будешь гореть в аду...
Обвинение умирает вместе с ним, когда он делает последний вдох. Я вытираю окровавленные руки о его рубашку, оставляя на ткани багровые полосы. Он не ошибся — только чудовище способно смотреть на эту бойню и ничего не чувствовать. А я стою здесь, пустой, как бездна.
Но они сами решили свою судьбу в тот миг, когда украли у Алексея, в тот миг, когда предали его доверие. Заслуживает ли мой отец моей преданности? Нет. Но когда его не станет, именно эта репутация — этот страх перед нашей фамилией — сохранит Нико и малышку Викторию в безопасности.
Я снова смотрю на часы и медленно выдыхаю. Один готов. Осталось еще двое.
Глава 2
Луна
18 лет назад
В тот момент, когда я вхожу в гостиную, меня окутывают знакомые ароматы яблок и корицы. На дворе ноябрь, и мама, как всегда, печет свой знаменитый пирог с яблоками и грецкими орехами — традиция такая же неизменная, как опадающие за окном листья. Я сворачиваюсь калачиком на диване и наблюдаю за папой, который сидит за столом и тихо разговаривает с незнакомцем, которого я никогда раньше не видела. Что-то не так — их лица напряженные и серьезные. От привычной теплой папиной улыбки не осталось и следа, вместо нее на его лице появилась непривычная хмурость. Проходит несколько минут, прежде чем он протягивает мужчине белый конверт. То, что происходит дальше, застает меня врасплох: незнакомец заключает папу в объятия и держится за него так, словно утопающий за спасательный круг. Когда незнакомец уходит, я спрашиваю папу:
— Что было в том конверте?
Папа несколько секунд смотрит на меня таким мягким взглядом, каким смотрит, когда я прошу разрешить мне еще час поиграть на детской площадке и покататься с горок.
— Немного денег, Маленькая Луна, — тихо отвечает он.
— А зачем тебе нужно было отдавать их ему?
В семь лет я уже знаю, что такое деньги. И знаю, что у нас самих нет лишних денег. Именно поэтому мы ходим в Макдоналдс только раз в месяц, а дома у нас нет самого нового набора LEGO.
— Он слишком дорого стоит, Маленькая Луна.