Стоило расспросить графа и о других родственниках, но – не сейчас, пусть для начала свыкнется с несовершенством мира и примет возможность готовящегося покушения. Хотелось верить, что здравомыслие не изменит Гурьеву в этих обстоятельствах и он не начнёт сопротивляться очевидному и отказываться следовать советам сыщика.
Кое в чём, конечно, он уже упёрся, а именно в желании всё же отправиться в Таврию, но тут Шуховской и не настаивал. Не потому, что вошёл в положение увлечённого археологией графа. Если кто-то действительно вознамерился его убить, то отсутствие Гурьева на раскопках едва ли переубедит злодея и заставит отказаться от планов. Сейчас хотя бы понятно место, и народу там не так уж много, все знакомые, чужое лицо мигом заметят. Да и подозрения имеются, поэтому есть надежда предотвратить трагедию. Если же граф не полетит, злодей затаится, и Бог знает, когда и как нанесёт удар! Всего не предусмотришь, а если задаться целью – убить можно кого угодно, как бы его ни охраняли.
Хорошо, что Филипп Осипович обратился к нему заранее, можно успеть навести справки, а там уже решать, как поступить и кого отправить в Таврию.
Глава 2. Покажи мне своего друга, и я скажу тебе, кто ты
Δείξε μου τον φίλο σου να σου πω ποιος είσαι.
Ευριπίδης
(Еврипид, драматург)
11 сентября 1923 года, Петроград
Столичный воздушный порт построили на Пулковских высотах подле одноимённого села, достаточно близко к Петрограду, но и достаточно далеко, чтобы могучие цеппелины дальнего следования не мешали городу, а город не мешал им маневрировать во время причаливания. Прежняя вечно разбитая дорога ещё до войны сменилась отличным шоссе, по которому потянулись вперемешку грузовики и ломовые извозчики. Последних с каждым годом становилось всё меньше: и двигались они медленнее, и тащили меньше. К тому же лошади пугались дирижаблей, да и их хозяева до сих пор тревожно крестились, поглядывая на небесных великанов. Зато толстые блестящие жуки с дощато-полосатыми крылышками кузовов, каковыми сверху казались машины, исправно сновали по дороге в обоих направлениях. Неприхотливые, современные, по-своему даже красивые…
Нынешний граф Гурьев не был таким же поклонником и идеалистом прогресса, как его отец, мечтавший о том, что техника сделает людей счастливее и оттого – лучше. Однако не был Филипп и замшелым пнём, погрязшим в древних книгах и черепках, каковым его рисовали некоторые недалёкие светские болтуны. Он считал глупым цепляться за вещи, явственно отжившие своё, и достижения науки и техники не отрицал, даже умел водить автомобиль. Но… лошадей всё же любил больше.
Пулковский воздушный порт Гурьев знал отлично. Приходилось часто путешествовать – и по империи, и за границу, да и некоторые ценные грузы нелишне было встретить самому, притом совсем не обязательно связанные с археологической страстью. Иной современный станок, привезённый откуда-нибудь из Германии, при своём внушительном весе был не менее хрупким и капризным, чем древняя амфора, и требовал бережного обращения.
Заглядывал Филипп и в местную обсерваторию – из одного только природного любопытства. Астрономией он не увлекался, но с детства не мог найти ответа на вопрос, занимавший не одного его: зачем было строить обсерваторию вблизи Петрограда, небо над которым почти круглый год затянуто облаками?
Логику поступка он, конечно, понял ещё тогда – научная мысль сосредотачивалась возле столицы, зачем далеко ездить, – но принять её не мог до сих пор. Куда ближе и понятнее ему был поступок Мальцова, построившего свою астрофизическую обсерваторию под Симеизом. Вот откуда хорошо наблюдать небо, так это с берегов Таврии! И дело совсем даже не в предвзятости и любви Филиппа к тем местам, а в обыкновенной чистоте неба. Там и ясных ночей куда больше, и коптящих заводов почти нет.
С вышки, откуда сейчас грузили в дирижабль всё необходимое, открывался пасторальный вид на живописную равнину. Вон там тусклый и бледный квадрат скошенного луга, а в другом месте земля подёрнулась пушком озимых, настолько пронзительно-зелёным, что невольно тянет улыбаться от одного только взгляда. А вон в лесу уже золотится дымка скорой осени.
Внизу ветер казался слабым, а здесь задувал нешуточно, вынуждая надвигать пониже кепку и поднимать воротник плаща. Но всё равно Филипп был искренне благодарен столице за такие проводы: развиднелось, дождь унялся ещё третьего дня и прозрачный осенний воздух пах приятной прелой горечью. Чудеса всё-таки: листья ещё только начали опадать, а ветер несёт привет из скорого будущего.
– Филипп Осипович, а вы что там стоите? – заметил его капитан, руководивший погрузкой. По сходням как раз затаскивали последний ящик, и Дедушкин окинул орлиным взором площадку – не забыли ли чего.