Так что с новыми знакомствами и собственной установившейся репутацией, да еще и с серебром, отжатым у моего мужа – все двери в Хэйан-кё открылись передо мной. И в первую очередь я решила исправить историческую несправедливость и перековать «Благословение Рэнки» под руку. Нет, сам клинок меня полностью устраивал, лучшая континентальная сталь, намного лучше, чем местная, этот клинок – произведение искусства, легкий, прочный, гибкий. Металл позволял держать заточку долго, но не был слишком жестким… а вот рукоять требовала доработки. Мне нужна корзинчатая гарда, чтобы защищать пальцы от случайных порезов, рукоять цзяня – это же ужас, там и гарды толком нет, так, какая-то штуковина в форме головы феникса, глупость и нелепость, даже указательному пальцу негде зацепиться для лучшего контроля. Итак – корзинчатая гарда, что само по себе изменит баланс, сместив его к рукояти, а еще – тяжелое стальное яблоко навершия. Так я смогу легко управлять острием, как рапирой. Ничего бесплатного не бывает и за лучший контроль острия я поплачусь тем что рубящий удар станет слабее, но как адепт итальянской школы – плевать я на это хотела. Да и силушки чтобы разрубить человека от плеча до пояса как любят местные у меня нет, и не нужно это. Оверкилл, слишком много энергии. Не, не, не, я сторонница повышенного КПД, минимум усилий, максимум результата.
Вот только местные мечники, едва увидев мой чертеж и меч – тут же отворачивались и отказывались со мной дело иметь… странные. Я же плачу, клиент всегда прав, чего тут? Но нет, тут так дела не делаются, тут у ремесленников своя гордость есть, а всякие странные пигалицы, что приходят с богомерзкими континентальными железками и пытаются какую-то ересь заказать – вот пусть идут лесом. Потому что она закажет и ее потом убьют, ей-то все равно, она уже мертвая будет, а весь мир потом узнает, что мастер Сагава такую хреновую работу делает… ну нет.
Пришлось обойти почти весь райончик, прежде чем я смогла убедить Господина Кунитомо, человека с бельмом на глазу и непропорционально развитым телом – принять мой заказ. Сперва яблоко навершия сделали, баланс уже изменился, легче стало острием управлять. Потом я парочку безделушек для себя сделала и инструментов. А теперь вот… будем делать гарду. И когда в следующий раз я буду стоять в кругу – я буду спокойна за свои пальцы на рукоятке… кстати надо еще перчатки заказать. Сверху легкие, а в ладони – нашивки шершавой кожи ската. Или акулы. Но лучше ската.
Я вздохнула, глядя как мастер гудит что-то себе под нос, склонившись над чертежом. Вздохнула и осмотрелась. А посмотреть было на что, в первый раз я вообще ничего тут не разглядела и стояла у входа, хлопая глазами, как выброшенная на берег рыба. В кузнице темно. Темно нарочно, и это была одна из тех вещей, которые перевернули во мне представление о ремесле: снаружи стоит белый полуденный свет, а тут ставни опущены, щели заткнуты тряпками, дверной проём завешен циновкой, и приходится ждать, пока зрачки разойдутся. Причина простая и, если задуматься, красивая до озноба: железо говорит цветом. Оно шепчет цветом, и шёпот этот на солнце не разглядеть, а мастеру нужно поймать разницу между вишнёвым и тёмно-вишнёвым, потому что от этой разницы зависит, будет вещь жить или треснет от первого же удара. Поэтому кузнец сидит в темноте всю свою жизнь, как крот, с рассвета до полудня, а к вечеру бросает работу, потому что усталый глаз начинает врать.
Пол здесь земляной, утоптанный до черноты и до блеска, и блестит он не от воды, а от вбитой в него за тридцать лет окалины — идёшь как по лаку. Горн, не изящный очаг с трубой, а длинная траншея в полу, обмазанная глиной, и над ней ничего, кроме дыры в кровле, и доски по краям этой дыры за годы стали угольно-бархатными. От траншеи тянет ровным сухим жаром, от которого мгновенно пересыхает в горле, а угли в ней не красные, как рисуют на веерах, а бледно-золотые, почти белые, и смотреть на них больно, и понимаешь, отчего у него левый глаз такой. Справа, за низкой глиняной стенкой-заслоном, стоит деревянный ящик мехов с рычагом, на рычаге висит всем весом мальчишка Тора-кун, тощий, чёрный, как чертёнок из уличного балагана, с обгоревшими ресницами и совершенно круглыми глазами, которыми он смотрит не на угли, а на меня, — а мехи на каждом ходу издают долгий сиплый вздох, будто в углу лежит кто-то очень большой и очень больной.