Дело было не только в ней, и в дюжине ей подобных. Они не были тем, кто ему был нужен, но кто-то же всё равно должен был умереть.
То, что я до сих пор не вижу, чем они отличались, является проблемой моего прежнего «я», и это, возможно, единственная его победа, хотя он и был достаточно высокомерен, чтобы ожидать чего-то сверх этого. Он думал, что сможет победить здравомыслящих.
Это была единственная причина, по которой он согласился на данную процедуру.
Будь у меня желание написать такое стихотворение, люди захотели бы его прочитать. Это стихотворение продали бы миллионным тиражом, оно бы привлекло куда больше внимания, чем то, что я пишу сейчас.
Но я не буду его писать. Я не хочу помнить о том. Верховный Суд признал Иссечение памяти формой смертной казни и определил её неконституционность с 2043 года.
Они не смогли лишить меня моих воспоминаний, но они лишили меня удовольствия от них.
Они считают это не возмездием, а исправлением. «Правкой мышления». Решением проблемы. Психопатия – излечимая болезнь.
Они дали мне новое лицо, новое мышление, новое имя. Мною по своей воле было выбрано переформатирование хромосом, чтобы увеличить дистанцию между моими прежним и новым «я».
Прежний «я» тоже думал, что это может быть проявлением доброй воли: снижение тестостерона, снижение агрессии, снижение физической силы. Женщины редко когда становятся серийными убийцами.
Для моего прежнего «я» это представлялось убедительной ложью.
Но он – не я: отстранение от собственных неудобных действий характерно для психопатов. Он думал, что я всё равно буду сильнее своей биологии и выше «правильного мышления». Он полагал, что я смогу вернуть свою мышечную силу и злобность психики, принимая анаболические стероиды. Он был уверен, что у меня это получится.
И он был уверен, что я захочу этого.
У меня была возможность написать то стихотворение. Но сейчас я пишу другое. Оно начинается так: «Надгробья похожи на зубы курильщика» и... я не знаю, что будет в следующей строчке, но я думаю об этом прямо здесь на бегу.
Я завершаю круг и решаю сделать ещё один, потому что ветер стих, обогреватель куртки работает, и я чувствую себя лёгким, бодрым, полным энергии и желания существом. Спускаясь с холма, я бегу вприпрыжку. Я делаю длинную дугу, возвращаюсь по мосту к окраине города, бросив быстрый взгляд на замёрзшую в реке воду. Воздух немного потеплел с восходом солнца. Пальцы в перчатках больше не мёрзнут.
Когда белый фургон доставки без опознавательных знаков проезжает мимо меня и останавливается, мне требуется не много времени, чтобы понять, что водитель хочет привлечь моё внимание. Он сигналит, и я подбегаю к машине, ставлю свой трекер на паузу и вытаскиваю наушник из уха. Я стою в нескольких шагах от лобового стекла. Водитель смотрит на меня, потом делает смущённое выражение лица и указывает на свою навигационную систему.
– Вы можете помочь мне найти Грин-стрит. Навигатор её не находит.
– Да, конечно, – говорю я и показываю. – Третья слева, дальше по этой стороне. Это ещё не оборудованная дорога и, возможно, поэтому её нет в базе вашего навигатора.
– Благодарю, – сказал он. Он было открыл рот, чтобы сказать ещё что-то в своё извинение, но я не даю ему заговорить:
– Удачи вам, – и от души машу ему рукой.
В сельской местности подобного рода машины не являются такой уж редкостью, как в городе, хотя половина городов сегодня перепрофилирована под фермерство, так что обычных улиц там почти что и нет. Но меня озадачивает ирония этой встречи, и, только когда он отъезжает, я понимаю, что мне стоило быть поосторожнее. И его смущение было не от неловкости спрашивать дорогу, а от неловкости обычного порядочного человека, осознающего, что он ставит другого в состояние ощущения некоторой опасности. Он исчезает за поворотом, прежде чем я успеваю сообразить это. Думаю, многие инстинктивно почувствовали бы что-то подобное.
Мне захотелось догнать фургон и сказать водителю, что я нисколько не беспокоилась. Мне и в голову не приходило беспокоиться. В демографических целях он вряд ли бы захотел охотиться на меня. Он был чёрным, а я белая.
И мой начальный страх социализации был связан совсем с другим.
Моё внимание всё ещё было приковано к исчезающему фургону, когда вдруг что-то тёмное, липкое и сладковато-зловонное опустилось на мою голову.
Я ахаю от удивления, и моя маска на короткое время спасает меня – я чувствую тошнотворный запах ликёра шартрез, который издаёт эфир, мир начинает кружиться. Но маска даёт мне время понять, что случилось – меня стремительно атакуют. Кто-то похищает меня. Он хватает меня за руки, оттягивает локти, чтобы я не сбросила его руку с тряпкой.
Я кручусь и отбиваюсь, но он сильнее.
Была ли я такой уж сильной? Кажется, он даже и не держит меня, хотя моя пятка упирается в его голень. Когда он поднимает меня, он не издаёт ни звука. Маска долго не сможет спасать …
… она и не спасает долго.