Я наклонил инструмент под углом. У самой кромки, на ребре, сохранилось немного насечки. Совсем чуть-чуть, но она там была, злая и острая.

«Значит, будем работать краем. Врезаться. Снимать по миллиметру».

Взяв этого инвалида слесарного труда, еще раз проверил, с какой стороны насечка поживее, и налег на инструмент.

Вззи-ик... Вззи-ик...

Звук был противный, скрежещущий, от него сводило зубы. Тощие плечи сразу отозвались болью. Натурально, я тут же начал потеть, сопеть и кривиться от натуги. Ну и отлично: пусть видят, как мне тяжко, как трясутся коленки и с носа капает пот. Им это нравится.

Но под этой маской руки делали дело.

Угол, нажим, движение. Угол, нажим, движение.

Медленно, неохотно, но металл начал поддаваться. Появилась первая светлая полоса на ржавой заготовке.

Я работал не поднимая головы. Вживался в ритм.

Вззи-ик... Вззи-ик...

«Ничего, — думал я, слизывая соленый пот с губы. — Терпи, босяк, хулиганом будешь. Бывало, в грязи сутками лежали, и ничего. А тут тепло, крыша есть. Выживем».

Семен, проходя мимо, пнул мою ногу.

— Шевелись, дохляк! К вечеру не сделаешь — получишь у меня.

Не отвечая, я зашаркал инструментом быстрее, пряча злой, колючий взгляд.

Внезапно гул станков перекрыл звонкий удар по рельсе.

— Обед!

Цех выдохнул. Толпа повалила во двор. Обед здесь был священным временем.

По нынешним временам горячая еда в середине дня — это роскошь, которую Глухов давал. Во дворе уже стояла телега с котлом. Рядом — кухарка Маруся. Очередь двигалась строго по чину. Сначала — мастера. Семен, Федор, Кузьмич, Горбунов. Они ели степенно, сидя на лавке, и им Маруся клала мясо. Потом — подмастерья и наемные рабочие, городские ученики. Они доставали из узелков свои пироги и яйца, принесенные из дома. И только в конце — мы, приютская рвань.

Я получил свою пайку. Мутная вода, капуста. Хлеб черствый. Я отошел к поленнице. Живот сводило. Вдруг повезло. В жиже всплыл кусочек мяса! Маленький, жесткий, но мясо. Сердце екнуло. Я потянул ложку ко рту... Хрясь!

Удар деревянной ложкой по пальцам. Мясо плюхнулось обратно. Надо мной нависла туша. Секач. Рядом ухмылялся Жига и еще пара приютских «шакалов» из его свиты.

— Делиться надо, гнида, — пробасил Секач. Его ложка залезла в мою миску. Он выудил мой кусок и сожрал, глядя мне в глаза. — Вкусно.

Рука дернулась.

«СТОП!» — заорал мозг.

Обидно было до скрежета зубовного.

«Не потянешь ты сейчас, Саныч. Не потянешь, — признался я себе. — Потом!»

Я медленно выдохнул. Расслабил плечи.

— На здоровье... — прошептал я.

Секач загоготал и пошел к своим.

«Жри, тварь. Проценты будут страшными».

После обеда я продолжил точить деталь, экономя силы. Она была почти готова — гладкая, в размер.

Отошел к бочке попить воды. Меня не было всего минуту. Я вернулся к верстаку и замер. В тисках была зажата не моя деталь. Вместо аккуратно выведенной дужки там торчал уродливый кусок железа. Глубокие, рваные царапины перечеркивали всю работу.

Я медленно поднял глаза и обвел взглядом цех.

КТО?

У стены, ковыряя в зубах щепкой, стоял Жига. Он смотрел на меня и ухмылялся. Глаза наглые, довольные. А руки... Руки у него были в свежей металлической пыли.

«Ага. Вот и крыса».

Я шмыгнул носом, вытирая несуществующие сопли, и снова взялся за лысый напильник. Начал счищать зарубки с испорченной детали. Придется продолжать скоблить, делать ее тоньше… Но я сделаю.

«Ладно, — сказал я себе. — Правила ясны. Правил нет. Вы хотите войны? Вы ее получите. Но воевать мы будем не силой. Силы у меня нет».

Исподволь посмотрел на Жигу, потом на спину Семена. Ничего. Дождетесь, сволочи.

«Нет, я не буду искать правду. Просто сделаю так, чтобы вам стало больно. И вы даже не поймете, откуда прилетело».

Я сильнее нажал на напильник. Злость ушла, осталась работа. Час за часом, медленно, по миллиметру, я вытачивал деталь.

— Шабаш! По домам!

Все начали суетиться с вениками и ведрами для мусора. Подняв голову, я увидел, как Жига подмигнул своим подпевалам, они быстро собралась и вышли первыми.

Слишком быстро.

«Ждут, — понял я. — Стоят сейчас за углом. Хотят добавки».

Я не стал спешить.

— Ты чего копаешься? — буркнул Семен, проходя мимо.

— Убираюсь, мастер! Чтоб чисто было!

Уходя, сгреб ладонью со своего верстака кучку мусора. Это была натуральная «адская смесь»: острая стальная стружка, наждачная крошка, мелкая, как пудра, металлическая пыль.

Натянул картуз, ссутулился и пошаркал к выходу. Внешне — забитый, испуганный мальчишка, боящийся собственной тени. Внутри — пружина, сжатая до предела.

«Думаете, будет весело? — холодно подумал я. — Будет».

Выйдя за ворота, я сразу свернул в переулок.

Шаги за спиной раздались почти мгновенно. Хлюп-хлюп-хлюп. Не таились. Шли уверенно, по-хозяйски. Прошел еще десять метров и остановился.