Я была уверена в том, что Олег Вячеславович неприятный тип, но оказалось, что эта характеристика была неполной. Стоит только ослушаться его — и ошибка будет непростительной. Авдеев сотрёт в порошок, размажет и уничтожит. Как делает это со мной и с мамой.

Мы — использованный расходный материал. Нас уже не жалко. Нас никто не хватится. Нами можно пожертвовать, чтобы прийти к цели.

На завтрак мама пытается впихнуть в меня овсянку с ягодами, на обед — сырный суп. В буквальном смысле, потому что кормит из ложечки, будто маленькую. Уговаривая, причитая. Пряча глаза. Ей жаль. Но смысл этой жалости?

На ужин вместо неё заглядывает Олег Вячеславович, держа в руках мой мобильный телефон.

Сердце проваливается в желудок и резко взлетает к горлу. Мне плохо. Организм сопротивляется и клонит голову обратно к подушке, чтобы хоть как-то противостоять угрозам.

На экране мобильного светится номер Мира и его фотка, которую я засняла в пик страсти, когда мы ласкали друг друга, дурачились и валялись в постели. Он довольно и широко улыбается. На щеках ямочки. Волосы слегка взъерошены. Я сверху.

Кровь вскипает от несправедливости. Мы просто полюбили друг друга. Разве это тянет на преступление?

— Готова?

Я свешиваю ноги на пол, чувствуя себя странно. На самом деле, никого не волнует, если нет. Я обязана сыграть свой худший спектакль на отлично.

Мамин любовник не собирается со мной шутить. Все его угрозы я восприняла максимально серьезно. Поэтому...

— Да.

Вызов прерывается. Я позволяю себе выдохнуть. Было бы хорошо, если бы в последний момент что-то пошло не так и план сорвался.

— Он перезвонит, — отмахивается Олег Вячеславович.

Я тоже об этом думаю. Да, перезвонит. Потому что я первая и единственная, кому важно набрать после выхода на свободу.

Замираю, взяв в руки телефон. Он оживает ровно через десять секунд. Хочется скулить от боли. Взывать бога к справедливости.

Вот бы Ратмир нашел меня и спас. Увёз подальше от горя и проблем.

Я откашливаюсь, прочищая горло. Прижимаю телефон к уху, смотрю на Авдеева-старшего. Как могут быть внешне похожими отец и сын и при этом настолько отличаться по характеру и внутреннему наполнению? Создается впечатление, что в старшем сплошная гниль.

— Где ты? — резко выпаливает в трубку.

Мир уже наверняка видел фото, но напрочь отказывается верить, поэтому вопрос — прямо лезвием по сердцу.

Олег Вячеславович кивает. Мол, начинай уже, не томи. Садится в кресло, широко раскинув ноги.

— Прости… — шепотом произношу.

— Где ты, Даша? — строго чеканит. — Я же просил ждать меня дома.

Просил, да. Знаю.

Я бы на его месте не поняла и не приняла. На то и был расчёт опытного кукловода.

— На досуге я долго думала о нашем будущем, Мир. Твой отец сказал, что обрубит все пути для нормальной жизни. Сделает так, что ни тебе, ни мне не будет хорошо.

Хочется выть после этих слов. Особенно, когда на другом конце провода раздается разочарованный выдох.

Я бы могла сказать что-то другое. Не это. Честное, искреннее. Что скучала, волновалась и ждала. Почему же так сложно-то?

Оказывается, не всегда достаточно одного только желания быть вместе. Часто нас прогибают под себя чудовищные обстоятельства.

— Блядь, Даша. Не еби мне мозг и ответь, пожалуйста, прямо.

— Я подумала и приняла решение, что не готова к нищете, Мир, — проговариваю, морщась от брезгливости. — Так будет лучше для всех. Поверь.

Авдеев-старший довольно кивает. Меня мутит. Цена была слишком высокой и неподъемной.

Смогу ли я хоть когда-либо смириться и поверить в то, что говорю?

— Скажи. Нахуй. Адрес. Это так сложно?

На заднем фоне слышатся шаги и шум автомобилей, разговоры людей. Мне безумно хочется иметь возможность телепортироваться, чтобы идти рядом — рука об руку. Всю долгую жизнь.

— Я не вижу в этом смысла, извини.

— А я вижу. Что изменилось за месяц? Какие тараканы пролезли в твою голову? Это отец надавил?

— Хватит…

— Если он тебе угрожает — дай знать. Даша, твою мать, просто дай знать. Я буду рядом. Я сделаю всё, чтобы тебя забрать. Просто намёк. Одно слово. Звук. Стук. Что-нибудь.

— Его здесь нет. Прекрати, Мир…

— Не будет никакой нищеты, клянусь. Я дам тебе всё, чего захочешь. Из кожи вон вылезу, чтобы обеспечить тебе будущее. Тебе и нашим детям.

— Боже, да смирись ты!

Взвизгиваю не своим, а каким-то истеричным голосом.

— Ты слабачка. Трусливая слабачка без чувства гордости, Дашка.

Молчу, потому что по щекам катятся слёзы. Казалось, я все их давно уже выплакала, но нет — что-то осталось.

Вытираю влагу тыльной стороной ладони. Жую губы.

Я боюсь за тебя, Мир. Боюсь за мать. За себя. Возможно, это и есть слабость, а быть может нормальное здравое чувство самосохранения.

— Я сама. Так. Решила. Ты плохо меня услышал?

— Ты готова лечь под богатого ёбаря, как мать? Обслуживать? Сосать до посинения? Такой намечался план роскоши? Самой, блядь, не противно?