— Спасибо, мам.

Выхожу на улицу, и морозный воздух обжигает легкие. Снег кружится в свете фонарей, прохожие несут ёлки и пакеты с подарками, дети тянут родителей за руки, требуя купить им петарды и бенгальские огни. Весь город готовится к празднику, а я еду спасать чужие жизни, потому что моя подруга попала в беду, потому что я врач уже семь лет, потому что это то, что я умею делать лучше всего.

Сажусь в машину скорой, здороваюсь с напарником Лёшей — добродушным сорокалетним мужиком с усами, который работает на скорой уже двадцать лет и повидал все, что только можно повидать.

— С наступающим, Вера Сергеевна! — он протягивает мне термос с горячим чаем. — Не ожидал тебя сегодня увидеть.

— Жизнь полна сюрпризов, Лёш.

Рация оживает, и мы начинаем нашу новогоднюю смену. Вызов за вызовом — пьяная травма на Арбате, порез руки на Тверской, отравление салатом оливье на Патриарших. Обычный новогодний набор, ничего необычного, ничего такого, чего я не видела бы сотню раз.

К 23:47 Лёша достает из бардачка шоколадку.

— Хоть так отметим.

Мы чокаемся кусочками, смеемся, и где-то вдалеке уже бьют куранты. Я думаю о Тиме, о маме, о том, как странно устроена чужая жизнь и моя.

И тут — новый вызов: мужчина, сорок лет, острая боль в груди, подозрение на инфаркт. Адрес неподалеку — квартира на Остоженке.

— Поехали, — Лёша включает мигалку, и мы мчимся по улицам, которые уже начинают пустеть, потому что все расселись по домам перед телевизорами и накрытыми столами.

Поднимаемся на третий этаж по широкой лестнице с коваными перилами, звоним в дверь, обитую дорогой кожей, и она открывается почти сразу.

Открывает молодая женщина. Светлые волосы растрепаны, тушь размазана, на ней — только шелковый черный пеньюар. Руки дрожат.

— Скорее! Он… он очень плох! Пожалуйста!

В квартире все кричит о романтической ночи. Ёлка мигает. На столе шампанское, свечи. Атмосфера праздника, который пошел под откос.

На кровати — мужчина. Рубашка расстегнута, даже отсюда замечаю, что кожа бледная, сероватая. Одной рукой он прикрывает лицо и пытается втянуть воздух, другой рукой прижимает грудь, будто пытаясь удержать боль внутри.

Я подхожу, оцениваю состояние: сознание спутано, дыхание поверхностное, пульс учащенный. Наклоняюсь, чтобы проверить реакцию, а он убирает руку и приоткрывает глаза.

На секунду мне кажется, что я проваливаюсь куда-то в пустоту.

Этот мужчина - мой муж, который час назад сказал мне, что не может вылететь из Красноярска.

Он смотрит на меня, и я вижу в его взгляде не только боль — там страх. Не медицинский, а человеческий, от того, что все раскрылось.

Он пытается выдавить звук, воздух хрипит в горле:

— Вера…

Но я уже все понимаю.

Он смотрит на меня, и в его взгляде я вижу ужас — не от боли в груди, не от страха смерти, а от того, что его застали, от того, что ложь раскрылась, от того, что передо мной стоит его любовница в кружевном белье и плачет.

— Вера... — хрипит он, пытаясь приподняться. — Это не то, что ты думаешь...

Но я уже не слушаю.

Потому что это именно то, что я думаю.

Не было никакой командировки.

Не было никакого Красноярска.

Не было никакой метели.

Был только он — мой муж, эта квартира, женщина, свечи, и ее кружевное белье.

И я, дура, которая восемь лет верила каждому его слову.