Я физически отпрянула от собственных мыслей. Нет. Не сейчас. Не он. Я похоронила его под слоями аккуратной сегрегации, запечатала в самом темном углу сердца — там, где должны храниться опасные вещи. Он выпотрошил меня так, как предательство Гранта даже не касалось, и все же именно к нему первым потянулось сознание.

Это противоречие вызывало тошноту. Ненавидеть его и при этом ощущать телесную, острую жажду спустя столько лет. Я испугалась того, что это говорило обо мне настоящей — под всеми этими безупречными, отполированными слоями лжи, которыми я обмотала себя, словно дорогими доспехами, вдруг оказавшимися бумажными.

Я вскочила так резко, что стул ударился о стену, и по краям зрения запульсировало. В ушах звенело, пока я уговаривала себя не смотреть на унизительные фотографии снова. Скоро их увидят все в этом офисе, и я должна была заниматься антикризисом. Это была моя работа, но внезапно мне стало наплевать на эту работу.

Вместо этого я вышла в коридор и тихо закрыла за собой дверь кабинета. Каблуки гулко стучали по плитке, движения были механическими и целенаправленными — каждый шаг должен был удержать панику.

Коридор был увешан предвыборными плакатами. Сегодня изображения отца казались часовыми — молчаливыми и выжидающими. Я попыталась вдохнуть полной грудью, но воздух застрял в горле и никуда не пошел.

Я ускорила шаг, пересекла общий зал и лавировала между группкой стажеров, сгорбившихся над ноутбуками. Кто-то попытался привлечь мое внимание, но я прошла мимо, ограничившись хрупкой улыбкой, которую надеялась выдать за извинение. Лифт полз мучительно медленно, и я нырнула в лестничный пролет, благодарная пустоте и тому, как ступени заставляли тело двигаться.

На третьем пролете я остановилась, прислонившись к холодной бетонной стене. Телефон завибрировал в кармане, и я резко вытащила его, наполовину ожидая сообщение от Гранта. Но на экране было имя помощницы отца.

Джуди: Сенатор Монро просит вас немедленно зайти к нему в кабинет.

Я уставилась на экран так, будто мое будущее еще не рухнуло окончательно.

Я должна была думать о Гранте. О его предательстве. О годах, которые я потратила, сглаживая его углы и убеждая себя, что мы любим друг друга, а не просто играем отведенные роли в чужой стратегии. Я должна была злиться или хотя бы чувствовать унижение. Но в холодном лестничном пролете пустота вцепилась мне в грудь — жадная, знакомая, не имеющая к Гранту никакого отношения.

Осознание ныло внутри, как синяк, на который надавили слишком сильно, расползаясь от грудины наружу, пока даже кончики пальцев не стали болезненно чувствительными к правде, которую я годами отрицала. Тело помнило то, что мозг изо всех сил пытался забыть. Его большой палец, обводящий веснушки на моей ключице. Капли озерной воды, стекающие с его ресниц, когда он выныривал рядом со мной. То, как мое имя звучало молитвой, когда он шептал его мне в шею на рассвете. Я ненавидела, с какой легкостью возвращались эти воспоминания, как они до сих пор жгли под кожей, тогда как предательство Гранта ощущалось всего лишь бумажным порезом.

Я презирала себя за это — за то, что смотрела на доказательства неверности жениха и чувствовала лишь облегчение, сплетенное со стыдом. Боль утраты Кольта выжгла во мне пустоты, которые я заполнила красивой ложью и одобрением отца.

Я начала разворачиваться обратно к кабинету отца, потому что этого требовало сообщение и потому что так поступила бы послушная дочь. Но тело взбунтовалось. Рука зависла над перилами, костяшки побелели на облупившейся краске, и я подняла взгляд вверх по лестничному колодцу, где бетон закручивался спиралью.

Потом взгляд опустился, в ушах звенело, и я увидела у подножия лестницы красный пульсирующий знак выхода — как вызов. Я пошла вниз, шаги гулко отдавались, и чем дальше я уходила от офиса, тем легче становилось дышать. Тело двигалось быстрее мыслей, и это ощущалось как свобода.

К тому моменту, как я ступила на последнюю ступеньку, ноги онемели. Я не замедлилась на площадке и даже не успела подумать, что сделаю дальше. Я рванула к боковому выходу, толкнула стальную дверь и оказалась в узком переулке между офисами сенатора Монро и нависающим черным стеклом «Чендлер и Чендлер».

Солнце висело низко между высотками, золотя кромки всего, к чему прикасалось, и заставляя меня прикрывать глаза. Когда дверь с грохотом захлопнулась за спиной, я попыталась вдохнуть, наблюдая, как мое отражение дробится в темных зеркальных окнах здания Гранта. Три дня назад я входила в эти же двери с его любимым сэндвичем и улыбкой, играя роль заботливой невесты перед аудиторией из администраторов.