Девочка даже принесла откуда-то черно-белую семейную фотографию в костяной рамке. Как я поняла, она была сделана на мой последний юбилей. На ней было запечатлено около дюжины человек, и внучка тыкала в каждое лицо пальчиком и говорила обо всех, что знала. Но знала она не так уж и много.

Только то, что пузатый господин с бакенбардами был отцом всех моих дочерей и сыновей, и сейчас он жил с какой-то «чучундрой», так, оказывается, говорила Нина Георгиевна, то есть я, о рыжей девице, той самой, что висела на локте злого Михаила. Наверняка это был первый мой муж. Но Людочка не знала о том, а я была уверена в этом на сто процентов. Оставалось лишь выяснить, кто кого бросил: я его или он меня ради этой рыжей смазливой девицы.

Старшая дочь Клавдия была вдовой и имела маленького сына, который жил с нами в небольшой детской при её спальне.

Сын Антон не был женат, но постоянно не ночевал дома и приходил только под утро. Что навело меня на мысль, что он проводит ночи или в кабаках, или у какой-то дамы.

Младшая дочь Анна очень хотела учиться на доктора, но я ей отчего-то запрещала это, говоря, что это «дурная» профессия для богатой девушки.

Отец Людочки звался Осип, и он умер, когда ей было всего три года. Потом умерла её матушка от чахотки, и девочка попала в приют. А полгода назад я приехала в приют и забрала Людочку оттуда.

— Почему же я не забрала тебя раньше, внучка? И почему вы с отцом и матушкой не жили в этом доме? — спросила я девочку.

— Я не знаю, бабушка. Но дядя Антон говорит, что я дочка упавшей женщины и какой-то ублюдок.

От этих слов меня прямо покоробило. Этот мой сынуля вообще мог говорить о ком-то хорошо? Или только «гуано» изрыгалось из его рта?

— Сам он уб… — начала я недовольно и запнулась на полуслове. — Ты это слово забудь, Людочка, оно очень скверное, и говорить его хорошей девочке не стоит. Ты никакая не… ты моя внучка, и это главное. Поняла меня, дорогая?

— Да, бабушка.

Конечно, Людочка неверно услышала, и, наверняка, Антон имел в виду «падшая» женщина. И, похоже, мой младший сын был не женат, и Людочка была незаконнорожденной. Возможно, оттого Осип и не жил с нами. Наверняка, жестокосердная мамаша Нина выгнала его из дома за связь с этой падшей женщиной, оттого Люда и оказалась в итоге в жутком приюте.

После обеда я разделась и легла немного подремать. У меня раскалывалась голова, и чуть подташнивало. Наверняка, сказывалось то, что это тело для меня было новым и непривычным, а утро выдалось — неспокойным.

Людочка осталась со мной в спальне и, притащив книгу, штудировала, как я поняла, азбуку. Проснулась я оттого, что в дверь тихо постучали.

— Матушка, Борис Евсеевич приехал, — сообщила Аня, заглядывая в спальню. — Вы отдыхаете?

— Уже нет, как видишь, — ответила я, садясь на постели. — И что ему нужно?

Аня подала мне пеньюар.

— Как же, пусть осмотрит вас. Все же вы были едва живы еще вчера, — осторожно предложила дочка. — Он же лучший доктор в нашем околотке.

Значит, приехал доктор.

Я дала Ане согласие, и уже через минуту вошел полный господин в пенсне, с чемоданчиком и важным видом. От него прямо воняло лекарствами, а вид его был не совсем опрятный. Он отдал шляпу и плащ Ане.

— Так-так, Нина Георгиевна, дорогуша, как вы нас сегодня удивили своим «воскресением», — заявил доктор, ставя чемоданчик на стул и подходя ко мне. — Я ведь и бумагу медицинскую позавчера выдал, что освидетельствовал вас как покойную, а вы сегодня, как вошли в гостиную, прямо «второе пришествие» получилось, прости Господи. Давайте я послушаю вас.

— Может, руки для начала вымоете, сударь? — спросила я, приподняв бровь.

Что-то я впервые видела врача, который приходил с улицы и даже не удосужился ополоснуть их.

— Ах, да, запамятовал, — ответил он, подходя к кувшину с водой и тазом, стоявшим на небольшом столике сбоку. Аня полила ему из кувшина, пока он мыл руки.

«Запамятовал — плохое качество для доктора», — подумала я. — Ещё какую таблетку перепутает да не вспомнит». В общем, этот эскулап мне сразу не понравился.

Я позволила ему себя послушать трубкой, потом показала ему язык, глаза, уши.

— Вижу, что выглядите вы не очень, Нина Георгиевна. Пропишу вам, пожалуй, снова постельный режим, на неделю минимум.

— В смысле на неделю? Нормально я себя чувствую, Борис Евсеевич, даже голова сейчас не болит.

— Но с вашими болезнями надо всё же поберечься, на всякий случай, дорогуша.

— Это какими же болезнями? — удивилась я.

У меня вроде ничего не болело, только немного, как и утром, поднывала поясница.

— Как какими? Ревматизмом, хронической диареей и постоянными мигренями вашими. А ещё ножные судороги, и ноги едва двигаются позабыли? И разве сегодня вас не тошнит?

Боже, я даже удивлённо округлила глаза. Это что, все мои диагнозы? Неужели в свои пятьдесят я уже даже ходить не могла? Или это какая-то насмешка доктора? Но я себя нормально сейчас чувствовала.

— Лежать в постели я не собираюсь, — ответила я тут же, возразив. — И выгляжу я просто уставшей, но явно не больной.

— И голова не кружится? А колики желудочные?