А теперь что? Хочет своими глазами посмотреть, как его подпевалы будут надо мной изгаляться, а Петька трусливо молчать? Хочет видеть мое унижение, мой страх, мои слезы и мольбы прекратить всё это? А потом заявить с самодовольной ухмылкой что-нибудь вроде: я же предупреждал.

Только я больше не пикну. Ни звука не произнесу.

Я смотрю на него с ненавистью, потому что в эту секунду ненавижу его так, что в груди печет нестерпимо. Так, что самой жутко. Ненавижу за себя, за Соньку, за Петьку, за всё зло, которое творится по его воле.

А Горр, между тем, заложив руки в карманы, входит в комнату. И сразу бросает в меня быстрый взгляд, напряженный и острый. Лишь на ничтожную долю секунды. Потом уже оглядывает остальных лениво, расслабленно и со скрытой насмешкой. Как хозяин.

Я, конечно, внушаю себе: успокойся, успокойся, успокойся… Стараюсь не дрожать, не бояться, но что делать, если изнутри всю трясет. Если перепонки разрывает стук собственного сердца. Если каждый глоток воздуха дается с трудом, и мне приходиться раскрывать рот и дышать часто и судорожно.

– О, какие люди! – восклицает Гаврилов. И остальные ему вторят приветственными возгласами. Горр в ответ лишь криво улыбается.

– Герман, какой ты молодец, что пришел! – радуется Михайловская, и ей поддакивает Патрушева.

– Причем вовремя пришел, – хохотнув, говорит Ямпольский. – Самое веселье начинается. Гляди-ка кто у нас тут…

– Да лучше б на матч пришел! – возражает Шатохин. – Видел бы ты, как мы шестьдесят девятую разнесли!

– Герман, садись к нам, – снова зовет его Михайловская. У нее аж глаза горят.

Но Горр обходит стол с торца и становится позади дивана, на котором сидим мы – я, Ямпольский и Гаврилов. Прямо за нашими спинами. Я не оборачиваюсь, но чувствую его затылком. И меня начинает колотить от волнения. А в следующую секунду он снимает с меня дурацкий парик.

Я слегка поворачиваю голову. Его самого не вижу, но вижу, как он нахлобучивает парик Гаврилову на макушку. А потом слышу его голос:

– Руки от нее убери.

Горр произносит это негромко, спокойно, без угрозы, но настолько уверенно и веско, что слова его звучат как приказ, которому невозможно не подчиниться.

В панике я даже не сразу соображаю, что он говорит это Ямпольскому. Понимаю, лишь когда тот действительно отпускает меня.

А затем, раскинув руки в стороны, и упираясь ими в спинку дивана, Горр низко наклоняется ко мне, к самому уху.

– Ну, что, Лена? Где твой друг, преданный, верный, настоящий?

Мне нечего ему сказать. Я жду его издевок. Жду, что сейчас он вволю поглумится. Но он выпрямляется и говорит:

– Пойдем, Третьякова.

– Куда это? – спрашивает Ямпольский.

Горр ему не отвечает, обращается к Гаврилову:

– Встань. Дай девушке выйти.

Гаврилов крутит головой, хлопает глазами.

– В смысле?

– Зад свой подними, – неожиданно резко и грубо повторяет Горр. Я никогда не слышала, чтобы он повышал голос и тем более – чтобы был откровенно груб. Горр из тех, кто хамит изящно. Хотя много ли я о нем знаю?

– Я… в смысле… мы что, ее отпускаем? Уже? – растерянно и разочарованно бормочет Гаврилов, но все же встает и выбирается из-за стола.

Я тут же торопливо подскакиваю, но в глазах темнеет, и меня ведет назад. Я едва не валюсь обратно, на чертов диван, но чувствую, как кто-то ловит меня за руку, за предплечье, и удерживает на ногах. Потом понимаю, что это Горр.

Постепенно темнота отступает вместе с головокружением, меня уже не клонит и не шатает. Разве что самую малость. Во всяком случае идти я способна. Но Горр меня все равно не отпускает и ведет к двери.

– Герман! Ты куда? Ты уходишь, что ли? – расстроенно вопрошает Михайловская. Радость в ее глазах гаснет, лицо вытягивается.

– Останься, Герман! – просит Патрушева. И другие тоже наперебой:

– Реально, ты куда? Оставайся!

Только Петька молчит. Сидит, низко опустив голову. Мне тоже на него смотреть очень больно, просто невыносимо. И я поспешно отвожу взгляд.

– А я вообще не понял, что происходит, – подает возмущенно голос Ямпольский. – Мы так не договаривались.

Горр останавливается уже у самых дверей и поворачивается к нему, а я снова начинаю паниковать: вдруг он передумает. Но на Ямпольского он смотрит холодно и даже как-то зло.

– Я с тобой о чем-то договаривался? – спрашивает с наездом.

– Ну мы все договаривались… – теряется Ямпольский и, ища поддержку, озирается на остальных. Остальные – молчат.

– Со мной? – напирает Горр.

– Ну нет…

– Ко мне у тебя какие претензии?

– Ну… да никаких претензий… просто… ну, ты ж сам говорил, что как бы накажем ее…

Слова Ямпольского меня ничуть не удивляют. Я не знаю, почему Горр решил вдруг остановить этот ужас и вывести меня, но в том, что это всё пошло с его подачи – даже не сомневаюсь. Однако чувствую, что сам Горр напрягается.

– Ну, считай, что ты меня не так понял, – бросает он.