Такой, как она, хочется довериться. Хочется услышать, что все будет в порядке и бороться…

Перевожу взгляд на мамины руки. Тонкие пальцы трясутся, выдавая истинные эмоции. Мои, кстати, тоже. Мы не виделись с той самой ночи… И это самое длительное расставание в нашей жизни. Я, признаюсь, порой скучала. А она?

Хотелось бы, чтобы ответ был положительным. Несмотря ни на что.

Это никак не повлияет на сегодняшнюю Таю: независимую, взрослую и, надеюсь, сильную личность, но хоть капельку накроет трогательными объятиями и погладит по головке вчерашнюю девочку – маленькую и… искренне желающую, чтобы ее любили.

Достаточно юную, чтобы отвечать за ошибки отца, после смерти которого объявилась вторая семья. Еще одна дочь и еще одна любимая женщина.

Тогда, два года назад, мама была на эмоциях. Пережив что-то подобное, я даже больше прониклась к ней искренним уважением.

Мама очень сильная, а сила, подобно огню, выжигает все слабости под корень.

Я приняла, но не поняла.

Никогда не пойму.

Всякое существо на земле хочет любви. Всякое существо имеет на это право.

Моя беременность проходила сравнительно спокойно, если не считать бурных всплесков чувства вины и периодических мучительных метаний с рефлексией. Правильно ли я поступаю? Может, еще не поздно все исправить?

Долгими вечерами мне было чем заняться – я изучала много литературы, посвященной материнству. Тому, что совсем скоро мне предстояло и в чем я совершенно не разбиралась. Дополнительно посещала психолога. Недолго, потому что подготовка к родам – это не то время, когда стоит вскрывать гнойные нарывы в собственном «я».

– Как ты поживаешь? – спрашиваю, разглядывая ухоженное лицо с мелкими, еле заметными морщинками вокруг глаз.

– Как обычно. Дом, больница – больница, дом. А ты?

– Нормально, – пожимаю плечами.

– Что случилось? – кивает мама на мою забинтованную ногу и, заметив на столе снимки, идет прямиком к нему.

– Упала неудачно. Сказали, отек через несколько дней спадет. Буду как новенькая…

– Так и сказали? – Мама подносит один из снимков к свету, чтобы рассмотреть получше. Тут же превращается в серьезного врача. Вынимает из нагрудного кармана очки в тонкой золотистой оправе. – Действительно, все не страшно, Тая. Но тебе должно быть больно. Ногу обезболили?

– Нет…

– Я распоряжусь, сейчас медсестра подсуетится, – бросает на меня взгляд. – И вечером тоже.

Рассматривая удаляющуюся спину, вспоминаю про дочку, близко переживающую наше первое расставание, и подрываюсь с места:

– До вечера я здесь не протяну. У меня самолет, мам…

– Ясно, – она оборачивается и сжимает зубы.

Хочет что-то сказать, но тут же замолкает. Я тоже молчу.

Да где же Соболев?..

Тишина звучит особо остро с каждым мгновением. И она вовсе не о том, что нам с мамой здорово вместе помолчать. Нет. Эта тишина о другом: просто нам нечего сказать. Друг другу. Даже после долгой разлуки…

Увы.

– Снова уезжаешь, значит? Так… ты с ним? – спрашивает она уже чуть спокойнее, чем пять минут назад.

Мажет коротким взглядом по приоткрытой двери.

– Нет, мы не вместе.

Вздрогнув, сжимаю ладони в кулаки.

Просто невозможно. Зачем мне перед ней оправдываться?

– Я в городе по работе, – тем не менее спокойно продолжаю. – Возвращаться сюда не собираюсь, меня моя жизнь полностью устраивает.

Мама удивляется:

– По работе?

– Да, я устроилась дизайнером в одну фирму. Московскую, – не без гордости сообщаю. – У меня объект здесь…

– Московская фирма, значит, объект… – впервые за сегодня улыбается мама. Кажется, наконец-то довольна. – Всегда знала, что ты у меня далеко пойдешь.

– Там ничего особенного, – тут же выдаю и машу рукой.

Неловкая похвала попадает точно в цель…

Прикусываю губу, потому что вдруг чувствую прилив ностальгии.

Мама, папа, наша семья…

Детство, школа…

Все разом.

Оказавшись в городе, я даже дышать старалась через раз, чтобы только не вспоминать.

– Я все равно рада за тебя, – неловко признается мама. – Рада, что ты смогла, Тая. И в Москве прижилась. Горжусь тобой. Переступила через младшего Соболева и пошла дальше…

– Переступила, – шепчу замороженными губами. – И пошла дальше…

Мама довольно кивает.

– Все-таки я все правильно сделала. Аборт был необходим…

– Ма-ма! – вскрикиваю.

Обмираю, потому что в дверном проеме замечаю Ваню.

Нет. Ну не-ет. Пожалуйста.

И без того темное небо внутри меня обваливается. Обваливается вместе с тем, как на больничный пол с треском падает высокий пластиковый стакан, разбрызгивая тяжелые, светлые капли. На выкрашенные стены, на Ванины брюки, уже испорченные Ириской, и на светло-синие бахилы…

Судя по сладковатому запаху, это был мой любимый шейк из «Ростикса». Ума не приложу, где Соболев его взял здесь, в больнице.