Я была вне любых преходящих чувств. Печаль, разбитое сердце и меланхолия казались сущим пустяком по сравнению с той болью, что терзала мою душу. Потому что глубоко внутри, до самого костного мозга, мне было больно. Потому что под двумя солнцами мира фейри я обнаружила, что внутри меня живет нечто ужасное.

Монстр копошился под моей кожей, умоляя выпустить его на волю.

Даже сейчас я чувствую его. Ощущаю. Как он колотится о стальную клетку, в которую я его заточила.

Он хотел убивать. Калечить. Причинять боль.

Спина невыносимо горела, а грудину ломило, словно меня ударили. Я царапала плечи, представляя, как когти вонзаются в кожу.

Воспоминание о том, что я совершила, вдавило меня в мягкую кожаную обивку сиденья.

Меня била дрожь, зрение затуманилось.

Небоскребы исказились, превратившись в нечто иное: в чудовищ. Огромные, светящиеся твари рычали на меня сверху.

Они преследовали нашу машину, окутанные ядовитым неоновым маревом.

Я заскребла ногтями по спине сильнее.

Красные хлопья кожи уже запеклись под моими ногтями, и от этого монстры за окном казались еще более жуткими.

Я ненавидела быть грязной.

С самого детства я предпочитала чистоту. Если на коже нет грязи, в комнате — беспорядка, тогда постоянный зуд тревоги не мог меня одолеть.

Теперь же я была перепачкана.

Но это, впрочем, уже не имело значения.

Ничто не имело значения.

Мои ногти скребли с неистовой силой.

— Ты в порядке? — тихо спросила Люсинда, нахмурившись от беспокойства.

Я одарила ее своей отрепетированной придворной улыбкой и наполнил голос солнечным светом и радугами.

— Со мной все в порядке.

Мое лицо болело от тяжести притворства. Я научилась выглядеть счастливой задолго до того, как научилась быть счастливым по-настоящему. Я подарил Люсинде ту самую улыбку, которой одаривал элитных фейри, когда они называли меня бесправной сукой. Когда они спрашивали мою мать, сколько я стою. Когда моя мать сжигала меня заживо в миллиардный раз.

Ту самую фальшивую улыбку, которая исчезла с моего лица, когда женщина, родившая меня, совершала немыслимое.

Происшедшее было слишком ебанутым, чтобы осознать, но за два дня я пережила это уже тысячу раз.

Синее пламя.

Везде.

Я корчилась лицом вниз на мраморном полу дворца, пока мать приказывала страже удерживать меня.

Эта часть была привычной. Ожидаемой. Это был наш повседневный ритуал. Они держали меня, пока она сжигала меня, а я кричала.

То, что последовало за этим, было чем угодно, только не рутиной.

Голос матери сочился снисходительностью, которую она приберегала только для меня.

— Ты, грязная маленькая шлюха. Ты правда думала, что я позволю тебе еще раз опозорить наше имя? После того, как ты сбежала, как трусиха?

Больше не было безжалостной королевы фейри.

На ее месте стояло ужасающее существо — разъяренная мать.

Женщина, которой было что терять, и нечего получить. Та, что была выкована в смертоносное оружие за те пять веков, что правила миром фейри, восседая на троне смерти. Она была правительницей с самым долгим сроком правления в истории фейри.

Всегда находился кто-то моложе, ярче, могущественнее, готовый свергнуть монарха. Только вот никто не мог превзойти ее. Она удерживала свою позицию не благодаря удаче или чистой силе.

Нет.

Каждый шаг матери был рассчитан на то, чтобы сохранить максимальный контроль над огромным королевством, включая собственную дочь.

Тихим шепотом и украдкой брошенными взглядами ее называли безумной королевой.

Ей нравилось это прозвище.

Самое ужасное, что она была права насчет меня. Я действительно сбежал из мира фейри и отправился в секс-клинику, зная, что «чистота» ценится в нашем мире превыше всего.

Я даже не успела лишиться девственности, а полукровки-воины уже притащили меня к ней.

Назад, к расплате.

Дрожь пронзила мое тело и вернула в реальность.

Что было бы, если бы я не пошла туда? Разозлилась бы я достаточно, чтобы совершить немыслимое? Была бы она до сих пор жива?

Я боролась с желанием удариться лбом о стекло автомобиля. Биться до тех пор, пока кровь не потечет по лицу. Пока осколок не пронзит мой череп и не избавит меня от страданий.

— Трусиха, — прошептала мать.

Она мертва, напомнил я себе в миллионный раз.

Если бы только она осталась там.

Слова той роковой ночи эхом отдавались в моем сознании.

Мать рассмеялась, звук был резким, словно стекло, разбивающееся о камень.

— Я дала тебе то, чего никогда не давала никому другому. Я простила тебя. Твое маленькое приключение в мире перевертышей… я списала все на подростковые гормоны.

Она сжигала меня заживо своим пламенем каждую ночь с момента моего возвращения в мир фейри.

Но мать никогда раньше не прерывала наши маленькие сеансы ради монологов. Страже никогда не приходилось держать меня после первоначального ожога. Я всегда падала на пол и молча сносила ее наказание.