Позже, когда мы все сидели за ужином, папа пил холодное пиво. Капли воды стекали по стенкам бокала.

– Знаете, вообще-то Лизу должны были отправить в утиль.

– Это ещё почему? – раздражённо спросила мама.

Мельком взглянув на Лизу, которая неподвижно сидела перед пустой тарелкой, она отправила в рот порцию макарон.

– Корейцам всегда подавай самую последнюю модель, те, что постарше, отдают по дешёвке, а совсем старые или с мелкими дефектами отправляют на переработку.

– Но у Лизы же нет никаких дефектов! – возразил я.

Папа постучал вилкой по бокалу с пивом.

– Похоже, корейцы были другого мнения.

– То есть ты хочешь сказать, что спас её от утилизации? – резко сказала мама. – Герой.

– Дорогая!

– Твои познания в современном земледелии и ярких цветочках прямо-таки востребованы по всему миру, о да, и не только они! – мама распалялась всё сильнее. – Рекультивация, использование натуральных семян!

– Прошу тебя! – подчеркнуто спокойно сказал папа. – Только не при детях.

– У нас только один ребёнок! – закричала мама дрожащим голосом.

В тот вечер больше никто не произнёс ни слова. Я прокрался в свою комнату и фломастерами нарисовал семью с двумя детьми. На часы я даже не смотрел. В доме было совершенно тихо. Я на цыпочках спустился вниз. Папа спал на диване в гостиной. Лиза прижалась к нему. Только удобно им, похоже, не было. Её босая ступня торчала из-под шерстяного одеяла, а кабель тянулся к розетке. Теперь мизинца на ноге совсем не было. Я очень осторожно укрыл ступню.

Я вернулся к себе и отыскал своего старого плюшевого зайца. Один я не мог уснуть. У меня мёрзли ноги.

Постепенно мы привыкли к новой жизни вчетвером. Мама стала реже жаловаться на головные боли.

Миша больше ни разу не приходил.

– Ему больше не разрешают играть с чужими, – объяснила мама, когда я спросил о нём. – А Лиза всё-таки… из Кореи.

– И она не человек, – прошептал я.

– Никогда об этом не забывай, – сказала мама и обняла меня. – Она никогда не станет своей. Она всегда всё знает лучше. А все остальные только делают вид, что знают лучше.

В её голосе звучала холодная горечь.

Через неделю Лиза снова встретила меня после школы. Лицо и платье были испачканы, а сама она ужасно воняла.

– Кто тебя обкидал? – спросил я. – И чем?

Я поморщился.

– Старшие дети, – сказала она. – Конскими яблоками. Я сейчас всё смою.

После этого папа запретил Лизе выходить за пределы нашего участка. Лиза не принадлежала этому миру. Ни деревенским детям, ни человечеству. Она была другой. Чужачкой.

Какое-то время я избегал Лизу. Если я не принадлежал к её миру, то я ведь принадлежал к миру деревенских детей, верно?

К сожалению, деревенские дети так не считали. Даже когда я приходил на детскую площадку без Лизы, они только недружелюбно на меня смотрели. Никто не хотел со мной играть.

А через несколько дней, когда мама ушла по делам с подругами, а к папе заявились его приятели, Лизе пришлось спуститься в подвал. Сама выбраться она не могла: что-то не так было с внутренней дверной ручкой. С внешней у неё проблем не было.

Приятели много пили и смеялись. И они очень долго и громко ругали чужаков, которых вообще не знали. Так громко, что я не мог заснуть.

Я тихонько спустился в подвал.

– Лиза?

– Я здесь, – послышался ее голос.

Подвал был заставлен коробками и мешками с семенами. Лиза сидела в углу на старом одеяле и улыбалась. На ней была белая футболка с нарисованными на ней разноцветными цветами.

Я нерешительно посмотрел на неё сверху вниз.

– Я… хотел узнать, не страшно ли тебе, что они там так шумят.

– Да, – ответила Лиза. – Мне страшно.

Я сел рядом с ней, и мы обнялись.

На следующий день после школы я нарвал цветов у края полей.

Цветов для Лизы-9.

 

5

 

Шли годы. В какой-то момент Лиза перестала быть моей старшей сестрой и стала младшей. У меня начался переходный возраст. Мама всё чаще пропадала вечерами допоздна. Мы как-то ладили. Как-то. Пока однажды я не нашёл в школьной сумке сложенный листок. Анонимку. Мне казалось, что я много часов сидел на своей кровати перед развёрнутым листом бумаги и смотрел на него.

«Твой папа тащится от маленьких девочек», – было написано большими фиолетовыми буквами.

Что это было? Обвинение? Предупреждение? Подозрение?

Или правда?

Я посмотрел на сестру. Она сидела на полу в ночной рубашке и сортировала мой «Лего». Мне просто не хватало терпения на такое, а ей, похоже, это очень нравилось.

Ей многое нравилось.

Но Лиза-9 не была маленькой девочкой. Любить её было не запрещено. Я тоже её любил. И она меня.