Его череп откатился на середину двора и лежит на боку; вставленные нами вампирские клыки направлены прямо на меня.

Но окончательно меня добивает вид его светодиодных глаз — темных и безжизненных.

Из горла вырывается рыдание — мое тело сотрясают тяжелые, судорожные вздохи, неспособные сдержать боль, готовую раздробить мои собственные ребра. Ноги подкашиваются, и я оседаю на землю.

Доун опускается следом, пытаясь прижать меня к себе, но я вырываюсь и ползу по траве — мимо осколков моего разбитого сердца, рассыпанных, словно битое стекло, — к тому, что осталось от него.

Я хватаю ближайший обломок кости, но уже не могу понять, какая именно это часть. Теперь она ощущается в руке иначе. Ни электрического гудения, ни вибрации смеха, ни дрожи желания. Под пальцами — лишь холодный, бездушный пластик, отлитый в заводской форме.

— Мистер Боунджанглс? — шепчу я, глядя на осколок, лежащий на ладони.

Мой дрожащий голос кажется таким тихим даже мне самой.

Его больше нет. Я сижу и смотрю на обломки, оставшиеся после вспышки гнева Лоис, пытаясь понять, как нечто столь безобидное могло вызвать такую ​​ненависть.

Где-то на заднем плане я улавливаю звуки задержания Лоис. Слышу гул толпы, собравшейся на улице. Вдали по-прежнему смеются дети. Я представляю, как они бегут домой, чтобы высыпать содержимое своих ведерок и перебрать добычу, глядя, какое чудо подарил им в этом году Хэллоуин.

Мне не нужно было высыпать ведерко, чтобы понять — мне досталось самое чудесное из всех чудес. Но, возможно, магия Хэллоуина не должна длиться дольше одного дня. Может быть, мне было суждено получить именно это — всего один волшебный месяц.

Я крепче сжимаю холодный пластик, пока его острые края не впиваются мне в ладонь. Холодный ветерок пробегает по коже, напоминая, что завтра наступит ноябрь, а за ним — зима. И меня это вполне устраивает. Не уверена, что смогу пережить еще одну осеннюю ночь без него. И хотя мне хочется лишь сидеть здесь, погрузившись в свое горе, мир вокруг продолжает вращаться.

Единственное, что приносит мне хоть какое-то облегчение, — это спокойный голос Доун, которая взяла на себя руководство ситуацией, сама я сейчас вряд ли смогла бы связать и двух слов.

Настойчивые фельдшеры осматривают меня, проверяя, нет ли травм, но я с трудом воспринимаю их указания. Все вокруг кажется таким далеким.

Когда я наотрез отказываюсь ехать в больницу, Доун обещает присмотреть за мной, и медики наконец оставляют меня в покое.

Я устала от ярких огней и голосов. Все, чего мне хочется, — это забраться обратно в грудную клетку и дать волю слезам, пока Би Джей обнимает меня так, как только может сейчас. Так же, как он когда-то спас меня.

— Тори, — зовет Доун — вероятно, уже не в первый раз. — Один из последних ребят, ходивших за конфетами, снял все на телефон. Они сказали, что ты была с ними так добра, что они захотели помочь. Мы засудим Лоис по полной программе, а потом достанем тебе новый скелет.

Я наконец заставляю себя оторвать взгляд от того, что осталось — не просто от моего сердца или наших отношений, а от всего моего мира, — и смотрю на нее. Единственное, что я могу вымолвить.

— Нет.

Ее взгляд скользит по скелету и возвращается ко мне. Она натянуто улыбается и говорит.

— Я видела запись. Настоящее чудо, что этот скелет упал прямо на тебя и спас от удара машины.

Я слабо киваю, и горячие слезы снова заливают глаза.

— Особенно если учесть, что грудная клетка словно идеально сомкнулась вокруг тебя, а руки и ноги подогнулись, защищая тебя, еще до того, как машина вообще врезалась в него, — говорит она ровным голосом.

Я поднимаю глаза, встречаюсь с ней взглядом и произношу.

— Да. Это странно.

— Видала и постраннее, — пожимает она плечами. Затем ее суровое лицо смягчается, она кладет руку мне на плечо и говорит. — Мне так жаль, Тори.

— Мне тоже, — шепчу я сквозь новую волну слез. — Мне тоже.

Эпилог



Все кажется таким огромным. Дом, деревья, сломанный забор. Впрочем, это логично, ведь я больше не возвышаюсь над всем вокруг. Ну, или не настолько, как раньше. Хотя я все еще довольно высокий — судя по размерам двери, перед которой стою.

Я поправляю клетчатый шарф на шее и чуть сдвигаю шапку назад. Хочу, чтобы она увидела мои глаза. Мне это необходимо.

Я стучу, поражаясь тому, сколько плоти и кожи теперь там, где раньше были одни лишь кости. Задерживаю дыхание — ведь у меня теперь есть легкие — и дивлюсь этому ощущению в груди. Мое новообретенное сердце стучит — раз, два... и на третьем ударе она распахивает дверь.

В этот самый миг луна выходит из-за облака, освещая ее лицо своим сиянием.

В ее теплых карих глазах, обрамленных припухшими веками, все еще стоят слезы. На линии подбородка виднеются остатки грима с Хэллоуина. И, по-моему, она никогда не выглядела прекраснее.