- Слушай, хватит вокруг да около! Достало уже, вот правда. Что случилось-то? Думаю, после твоего визита весь мой сегодняшний день будут по секундам анализировать, гадая, в чем дело!

- Помнишь, ты как-то обмолвился, что не очень лифты любишь? – спросила Катя.

- Ну, - кивнул я, - не люблю. И что?

- У нас были основания полагать, что у тебя скрыто развивается клаустрофобия. И это могло выплыть именно сегодня, на испытании. Это само по себе поставило бы под угрозу все договоренности, но даже не это было самое страшное.

Я промолчал, осмысливая сказанное.

- Самое страшное – это твой тюрвинг, - продолжала Катя, - сегодня мне пришлось принести это, - она распахнула полы своего пальто, и продемонстрировала что-то вроде широкого серебристого пояса.

- Что за штуковина? – спросил я, заинтересованно, - не опасно ее здесь показывать?

- Все в курсе, - ответила Катя, - просто так я бы его на территорию не пронесла. Это фризер. Он бы помог спасти нас всех, если бы твой тюрвинг вдруг решил, что тебе грозит смертельная опасность.

- Да с чего бы… - начал я, но Катя перебила.

- Во время настоящего приступа фобии, - сказала она, - человеку кажется, что он на самом деле умирает. Мы не знали, как на это может отреагировать артефакт такой мощности, как твой тюрвинг.

- А просто поговорить со мной было нельзя? – спросил я, - зачем огород городить?

- Это могло спровоцировать приступ, - ответила Катя, - по данным наших психотерапевтов шанс на первую паническую атаку вырос бы процентов на двести.

- Ну вы, блин, клоуны, - я покачал головой, и двинулся дальше.

- Это еще не все, Гриша, - вздохнув, сказала Катя, - очень часто разные фобии – это следствия психических травм, полученных в детстве. Ты знал, что твои родители – не родные?

- Приемные, что ли? – спросил я.

- Вероятно, - кивнула Катя, - мы с ними еще не обсуждали эту тему. Но факт в том, что по генетическому анализу ты не можешь их быть сыном.

- Я и есть их сын, - ответил я раздраженно, - и чхать я хотел на гены. И на чебурашки тоже.

- Гриша… - Катя остановилась, и растерянно заморгала глазами, - ты точно понял, что я сейчас сказала?

- Что я – приемный. И что?

- Ну… тебя это никак?.. не трогает?

Я устало вздохнул.

- Слушай, у тебя что, других дел нет? – спросил я, - может, заняться пора? Почему это должно меня трогать?

- Ну… обычно это бывает потрясением для человека – узнать, что у него есть другие родители… - пробормотала Катя; выглядела она по-настоящему растеряно, и даже жалко.

- Да нет у меня других родителей, - терпеливо, как непонятливому ребенку объяснил я, - откуда им взяться? То, что меня могла родить какая-то девчонка, и потом отказаться от меня в роддоме – вовсе не делает ее моей матерью.

Катя продолжала растерянно хлопать глазами.

- И что – тебе было бы не интересно с ней познакомиться? – спросила она через секунду.

- Не очень, - я пожал плечами, - что бы это дало, кроме взаимной неловкости, и ложного чувства вины? Я вырос в хорошей семье. У меня есть отец и мать. Я их очень люблю. И они меня тоже. Это – реальность. Что может это изменить? То, что я родился не так, как думал вначале?

- Это… очень… необычно, - пробормотала Катя.

- Ну послушай, - снова вздохнул я, - в детстве у меня был пёс. Родители купили его, когда мне было всего четыре. Доберман, я его Боссом назвал. Так вот – он был самой близкой для меня душой в этой вселенной! А ведь он даже не человек, а вообще существо другого биологического вида. Разве это хоть что-то меняет?

- Я… Я не знаю! – Катя смущенно пожала плечами, - я правда не знаю, что сказать.

- Вся эта важность кровного потомства – это ведь наследие биологической системы, где мы живем, - сказал я, - это не наше, личное. Это требования биосферы, передать часть генов. Ты же понимаешь, что твой ребенок – это будет совсем не ты, даже не близко! У него будет половина других генов. А это значит, что его генетический код уже будет уникален! Да, чем-то похож на твой – но совершенно уникален! То же самое – у каждого человека. Кроме однояйцевых близнецов, наверное. Близость вот здесь, - я показал на голову, - и вот здесь, - я показал на сердце, - разве не важнее того абстрактного кода, на котором все это работает? И вообще, - я огляделся, и заметил, как в нашу сторону идут двое в зимней военной форме, - мы слишком долго на месте стоим. Внимание привлекаем.

Катя посмотрела в ту же сторону. Её глаза расширились; она побледнела, потом рванулась вперед, закрывая меня своим телом. Те двое вдруг резко ускорились, доставая на бегу какое-то оружие. Я рефлекторно потянулся к набедренной кобуре, но Катя успела выкрикнуть:

- Не вздумай трогать тюрвинг!

И мир изменился.

4