В этот момент, кажется, она понимает, что именно она для меня значит, и как долго я играл в эту игру только ради нее.

Хочет она признавать это или нет, она всегда была моей.

Она прижимается к моему прикосновению, ее глаза блестят от того, чего я, не уверен, что заслуживаю.

Но я проведу остаток жизни, пытаясь это заслужить.

23

ИГРА ОКОНЧЕНА

КРУЗ

Эзра не похож ни на кого, кого я когда-либо знала, и я убеждена, что в мире нет никого, подобного ему.

Он — шторм, что пронесся над островом, мрачный и неумолимый, ворвавшийся в мою жизнь без намерения оставить ее прежней.

И, может, я должна бояться — даже быть в ужасе — но я не боюсь.

По крайней мере, больше нет.

Он заставляет меня чувствовать себя живой так, что это пугает, конечно, как стоять на краю обрыва и знать, что прыгнешь, не потому что хочешь умереть, а потому что острые ощущения от падения того стоят.

Есть что-то безумное в том, как сильно я жажду его, что-то первозданное и отчаянное.

Это не просто любовь — это одержимость.

Потребность настолько острая, что режет меня, оставляя истекать кровью и все еще умолять о большем.

Одержимость, равная той, что, я знаю, он испытывает ко мне в ответ.

Он видит меня так, как никто никогда не видел, и он не вздрагивает от грязных, сломленных кусков меня.

Если что, они даже кажутся ему привлекательными.

Я чувствовала это, даже когда думала, что ненавижу его, даже когда не хотела признаваться себе в этом.

Но теперь, когда он обнажил передо мной душу и выложил все свои секреты на стол? Разорвал свою жизнь на части, чтобы собрать ее заново так, чтобы я могла в нее вписаться?

Игра окончена.

И самая безумная часть? Я не против проиграть.

Не тогда, когда это значит вот это. Не тогда, когда это значит — быть его.

Эзра наблюдает за мной, его взгляд темен и бесконечен, будто он уже знает все, что проносится у меня в голове. Может, и знает. Может, всегда знал.

— Скажи это, — бормочет он, его пальцы касаются моей челюсти, приподнимая мое лицо к своему. Огонь в камине мерцает в его глазах, танцуя с чем-то яростным, чем-то пожирающим.

— Я люблю тебя.

Слова слетают с губ без колебаний, сырые и честные. Признание, капитуляция — то, чего, как я думала, никогда не сделаю. Но с ним нет страха, нет сомнений. Только неизбежность.

Медленный выдох сотрясает его, и Эзра выглядит неуверенно так, как я никогда еще не видела. Не в бою, не в хаосе, а здесь. Со мной.

Он тяжело сглатывает, его рука скользит вниз по моему горлу, по ключице, пока не прижимается к моей груди, чувствуя бешеный стук моего сердца.

— Еще.

Я улыбаюсь, и это чувствуется как первая настоящая улыбка за недели. Может, за годы.

— Я люблю тебя.

Его губы врезаются в мои — поцелуй глубокий, поглощающий. На вкус он как соль и тепло, как дом. Его хватка усиливается, словно он боится, что я исчезну, если он отпустит, словно ему нужно доказать, что я здесь, что я его.

Но я и так его. Всегда была.

Его губы движутся по моей коже, по челюсти, вниз по шее, будто он пытается нанести на карту каждый мой дюйм, запомнить меня заново. Я запускаю пальцы в его волосы, притягивая ближе, нуждаясь в нем ближе.

В воздухе витает — все, через что мы прошли, что потеряли, что обрели. Но ничто из этого не имеет значения сейчас. Не тогда, когда мы здесь, переплетенные в остатках шторма, который едва пережили.

— Я серьезно, — говорит он мне в кожу. — Каждое гребаное слово. Ты — все для меня, Круз. Всегда была.

Я отстраняюсь ровно настолько, чтобы встретить его взгляд, увидеть правду, написанную там. Больше никаких масок, никакой защиты. Просто Эзра. Просто мы.

Я беру его лицо в ладони, большими пальцами глажу углы его челюсти.

— Тогда не отпускай.

— Никогда.

Его губы снова врезаются в мои, и в этот раз между нами ничего не осталось. Больше никаких стен, никаких побегов, никакого страха.

Только уверенность, что бы ни случилось дальше, мы встретим это вместе.

24

ДОМОХОЗЯИН

КРУЗ

Почти тревожно, насколько это нормально — как все вернулось на свои места после хаоса последних нескольких недель.

Куинн сидит, скрестив ноги, на диване рядом со мной, ее лицо сияет, пока она размахивает руками, рассказывая какую-то нелепую историю о Джеке. Ее смех наполняет комнату, яркий и безудержный, и он пробуждает во мне легкость, которой я не чувствовала, кажется, целую вечность.

Как будто мы отмотали время назад, к тем временам, когда все было просто. Когда были только мы вдвоем, подкалывающие друг друга за кофе и плохими решениями, когда наши жизни все еще были в основном нетронуты «Ассамблеей». Только теперь все кажется яснее и ярче.

Вероятно, потому что мы обе теперь знаем, как легко все может перевернуться с ног на голову или быть отнято целиком.