Всё это в голове не укладывается. И с образом холёной Грановской не вяжется. Но вот она здесь. Красивая и даже стильная. И, судя по всему, возится с ними, опустившимися и отчаявшимися. Что так круто изменило её жизнь? Какие страдания и трагедии? Просто так никто не уходит. Обязательно должна быть причина. Не знаю почему, но мне хотелось бы услышать эту удивительную историю. Только вряд ли она расскажет.

– Когда-то она у меня брала интервью, – говорю, отводя в стороны ветви деревьев. И для себя, и для матери.

– Знаю. Я много о тебе знаю, сынок.

– Следила? – не испытываю ни раздражения, ни злости. С её рассказом словно вышел из меня дурной дух.

– Как могла, – кивает она. – Походи здесь. Может, получится.

Получается не сразу. Даю распоряжение охранникам завтра отвезти жену в университет. У неё экзамен. Больше она не убежит, я уверен. Но хочу быть спокоен всё же. Я испытываю все муки – от нерешительности до желания услышать Таин голос. Хочу и не хочу ей звонить. Она звонит сама – увидела, видимо, что телефон в зоне доступа.

– Эдгар, у тебя всё в порядке? – встревоженная, напряжённая. Одинокая. Насиделась, наверное, взаперти. Сыграет в заботливую жену сейчас. Я даю ей шанс. Жду, когда закончится беспокойство, и Тая перейдёт к настоящей причине своего звонка. Но она больше ничего не просит.

– Я задержусь. Не жди меня, ладно? Ночевать не приеду.

Уточнять, где я, не собираюсь. Месть не месть, но маленький урок.

– Хорошо, Эдгар, – и кратко, и кротко.

А затем она отключается. Раз – и я больше ни слова не успеваю вставить. И сразу настроение резко стремится к нулю. А при её голосе чувствовал приток сил. Чёрт. Я зависим от неё. Вот где зависимость. Впору попросить сестру Ульяну руки на меня накладывать. Интересно: любовь она лечит? Избавляет от жажды к одной-единственной женщине, которой я не нужен?

– Почему ты не сказал Тае, что поехал ко мне? – спрашивает мать, когда мы уже устраиваемся за столом. Нехитрая еда – каша, салат, чай с травами.

Мне почему-то спокойно, хоть я и постоянно думаю о том, что рассказала мать. Я вспоминаю нашу жизнь. И голос отца. Почему-то всплывает его голос: «Ты же знаешь. Я люблю твою маму. Очень люблю. Она для меня – всё». Он повторял это постоянно. Навязчиво. Но тогда мне казалось: это проявление любви. Почему он без конца твердил эти слова? Словно хотел вбить в мою голову и так давно известные, понятные истины.

А ещё он твердил, что я его сын. Он гордится мною. Что мать – женщина слабая и нежная. Не стоит её тревожить и беспокоить по пустякам. Что любые вопросы мы всегда можем решить сами. Как мужчины. Он постоянно отдалял меня от неё. Отрезал. Не давал общаться, перетягивал на свою сторону – так это видится сейчас. Но могу ли я быть объективным?

Доказательств всей этой истории нет. Только слова матери. Но есть кое-что. Небольшая зацепка. И я твёрдо решил проверить. Если я найду подтверждение, значит она говорила правду. Не лгала. А значит…я помню не то, что было на самом деле.

– Спрашивай, Эдгар, – голос у матери тихий и усталый. Она до сих пор бледная. На носу проступили веснушки. Надо же. В пятьдесят три у неё веснушки, как у девушки. – Я же вижу: у тебя есть вопросы. Пока мы вместе – пусть всего лишь на этот день – может, и нужно наконец-то выговориться. Не только мне, но и тебе.

– Я помню тебя весёлой и беззаботной. Ты всё время улыбалась и не унывала. И как-то не стыкуется этот образ с тем, о чём ты поведала.

Я смотрю в чашку. Пахнет мятой и чабрецом. Что там ещё? Успокоительный сбор? Потому что окутывает меня спокойствие. Стойкое и глубокое.

– Характер у меня такой, сын. Не умела унывать долго. К тому же, Олег не всегда… бывали периоды просветления. Он хотел, боролся с собой. Но постоянно срывался. Это как у алкоголиков. Держатся, а потом – запой. Когда у него усугубилось, он запугивал меня. Говорил, если буду кукситься да плакать, ходить со страдальческим лицом, то мне не поздоровится. И всё время грозился отобрать тебя. Говорил: «Эдгар мой сын, привязан ко мне больше, чем к тебе. И всегда встанет на мою сторону». В общем… Жила, как могла.

У нас мало общих воспоминаний. Разные они. У меня – одни, у матери – другие.

– А Леон, значит, шпионил? – уточняю, чтобы понимать, как быть дальше.

Мать улыбается. С горчинкой. Глаза у неё грустные.

– Вдруг что-то пошло бы не так?

– Детей я тебе не отдам, – принимаю решение. – Не обсуждается. Насте нужна помощь психолога. Возможно, и психиатра тоже. Она кричит по ночам. Я уже консультировался. Это небыстрый процесс. Вылечишься, найдёшь работу – хорошо. Но заботиться полноценно о них ты сейчас не сможешь. Ни лечение оплачивать, ни в школу детей толком собрать.

В глазах её – испуг и мука.

– Ты же не отнимешь их у меня, Эдгар?

– Нет, конечно, – это я тоже решил твёрдо. – Захочешь – будешь встречаться. А там посмотрим. Я мог бы забрать тебя отсюда. Устроить в хорошую клинику. Мог бы и к себе забрать – это несложно, хоть и не совсем удобно.

Мать качает головой.