Ленский просто жадно раскрывает мои губ, сильно и жестко. Стучимся зубами, потому что это слишком для нас обоих, но мне все равно мало. Хочется, как девчонке, сразу и все. Его губы такие жадные, что горечь сигарет проникает мне под кожу, и я снова карабкаюсь выше, потому что ноги подкашиваются от наглого языка. Рука на моей талии держит уверенно и сильно, не дает упасть. Я глотаю его хриплые стоны, отзывчиво растворяя их в собственных вздохах.

Так сильно кружится голова.

Так немилосердно шатается мир, но этот мужчина не даст мне упасть. Не сегодня.

Он втягивает меня в игру, не оставляя ни капли инициативы: ведет и задает тон каждым движением языка и губ.

Мы смешиваемся дыханиями и мыслями, размениваем одно на двоих тепло и барабанную дробь вылетающих сердец.

Мне двадцать три, но именно сегодня – мой первый настоящий поцелуй.

Мы медленно отрываемся друг от друга, и Даня, как будто угадав мои мысли, берет меня за подбородок, не давая спрятать лицо. Он выглядит совсем взрослым, особенно когда мы стоим вот так близко, и он медленно поглаживает мою кожу большим пальцем той же руки, в которой держит сигарету. Это не жест неуверенного в себе студента и не ласка мальчишки, которому просто захотелось развлечься с девочкой постарше, чтобы записать в личный список еще один трофей. Это поведение мужчины, хоть еще и слишком юного.

— Я миллион раз представлял себе, как буду целовать тебя первый раз. Это были очень грязные фантазии, Колючка. Но все же ни одна из них и близко не похожа на реальность.

Не знаю, что ему сказать. Слов много и мало одновременно. Это как пытаться написать «Войну и Мир» на рисовом зернышке – особое мастерство, которым я совершенно не владею. Но мои пальцы еще крепче сжимают его плечи и, хоть самое время сбежать и напомнить обо всем, что нас разделяет, прижимаюсь к нему еще сильнее.

— Мне нужно возвращаться в больницу, - шепотом говорю я, чтобы не слишком быстро распугать мое персональное зимнее волшебство.

— Уже? – Ленский даже не пытается скрыть разочарование.

Делает последнюю затяжку и со словами «Тренер когда-нибудь убьет меня за эту дрянь» смотрит на часы. Его запястье так близко, что я вижу короткие волоски на тыльной стороне ладони. Совсем немного, ровно столько, чтобы рука не выглядела по-девичьи гладкой, хоть Дане это и так в любом случае не грозит.

Импульс сделать то, о чем я думала всякий раз, когда видела эти руки, слишком силен. Как цунами смывает мое терпение и здравомыслие, и я на выдохе притрагиваюсь губами к тыльной стороне ладони Ленского. Не целую, просто впитываю шершавость грубой кожи и вздрагиваю, когда Даня в ответ проводить большим пальцем по моим губам, немного раздвигая их. Смотрит долго и пристально и слишком вызывающе сглатывает в ответ на мою неумелую попытку оставить на его пальце еще один поцелуй.

Все его мысли написаны у него на лбу, все до единой.

Поэтому я вспыхиваю и начинаю дышать чаще, позволяя себе – только на секунду – пофантазировать, какое продолжение могло бы быть у этого поцелуя.

— Может быть… - начинает Даня, но звонок его телефона вторгается в наш разговор. Ленский смотрит на экран, хмурится и говорит: - Это мать.

Понимающе киваю, и он быстро отходит, чтобы поговорить.

Что я делаю, господи? Чем думаю? О чем?

Пытаюсь поставить себя на место этой женщины, и рот наполняется горькой слюной. Вряд ли я бы хотела, чтобы мой восемнадцатилетний сын таскался с замужней женщиной на пять лет его старше, да еще и его же преподавателем. Если бы мы жили в чуть менее цивилизованном обществе, меня бы точно побили камнями.

Глава двадцать пятая: Даня

Глава двадцать пятая: Даня

Я позвонил матери еще вчера вечером: сказал, что у меня появились дела, и до воскресенья побуду у дядьки, тем более, что на выходные как раз приехал Вовка, его сын - мой двоюродный брат и по совместительству мой хороший друг. Хоть мы и видимся по чайной ложке в год. Вчера половину ночи просто курили, заливались кофе, как кроты, и говорили обо всем.

Нет ни единого повода, чтобы мать звонила мне в девятом часу вечера, но я стараюсь не думать обо всякой херне, которая могла случиться. Не смогу бросить Колючку одну, если мать скажет, что я должен срочно приехать.

Но, кажется, все-таки придется, потому что в трубке ее совершенно разбитый голос. Она еще только спрашивает, как дела и все ли у меня хорошо, не надоедаю ли дяде, а я уже знаю, что, скорее всего, где-то появилась информация о новой любовнице моего отца. Вероятно, еще моложе предыдущей, с которой моя мать только-только смирилась.