Страшненькая секретарша услужливо подсовывает мне какие-то проспекты и документы. Повезло девчонке с внешностью, а то долго бы тут не задержалась: слёзы, сопли, декрет.

— Да, — говорю, лишь бы отвязался, и делаю вид, что просматриваю бумаги. — Когда будут готовы эскизы, скинь рекламные материалы на почту.

Встаю и прощаюсь. Дверь за собой закрываю почти с облегчением, но даже выдохнуть не успеваю: Вика сидит на месте секретарши, копается в компьютере. Чёртова дурочка. Сейчас же пойдёт снова требовать деньги у этого «злыдня писюкавого». Внутри клокочет так, что я боюсь, как бы не зарычать. Выхожу из приёмной с каменным лицом. Иду по коридору, машинально натягивая пальто.

«Меня не касается», — повторяю как мантру, а звучит это скорее, как заезженная пластинка.

И я почти ушёл, вышел из этого места, которое меня душит. А потом понял, что никуда я, чёрт побери, не иду. У меня в машине всё ещё лежат её сапоги. И не помешает дождаться, чем закончится дурочкин поход в логово Гремлина.

Возвращаюсь назад в приёмную. Вежливо улыбаюсь секретарше и прошу ещё раз показать документы.

— У меня возникло ещё парочка уточнений, — охотно поясняю я своё возвращение. Снимаю пальто. — Люблю сразу доводить все дела до конца.

— Да, конечно, — щебечет Верочка и шуршит бумагами. Настоящая серая мышка.

Машинально отвешиваю комплименты. Вижу, как розовеют щёчки девушки, не привыкшей к повышенному мужскому вниманию. Уверен, что Гремлин, её не потрахивает, хотя в таких вот застенчивых скромницах порой кипят такие страсти — закачаться можно, — думаю отстранённо, просто констатируя факт, а в голове щёлкает кровавый счётчик, отсчитывая минуты, которые Вика проводит в кабинете своего бывшего босса.

За толстой дверью ничего не слышно, закрыта плотно: как ни напрягай слух — лишь невнятные звуки. Зато воображение услужливо рисует картины одна другой краше.

Вика и этот белобрысый Дон Жуан с мясистыми губами и сальными глазками. Его большие руки на её тонкой талии. Его ядовито-мятное дыхание на её длинной шее. Его толстые пальцы-сосиски прикасаются к груди. К торчащим соскам.

Он может сейчас беспрепятственно задрать ей юбку и поиметь прямо там, на массивном дубовом столе. За какие-то хреновы деньги, которые почему-то ей позарез нужны, раз она пришла сюда ещё раз после того, как он домогался. А она не дала. Тогда. Но запросто может дать сейчас. Ей больше терять нечего. Я уже постарался. Преграда удалена, путь открыт. Берите, пользуйтесь.

Внутри меня уже стоит рёв, как на арене. Мне не хватает воздуха, я машинально рву воротник рубашки. Верхняя пуговица, ломаясь, отскакивает и падает на пол.

— Жарко у вас, — растягиваю губы в улыбке, уловив испуганно-ошарашенный взгляд Верочки. Видимо, у меня сейчас такое лицо, что девушка предпочла бы избавиться от меня поскорее. Смотрит настороженно, сглатывает нервно. Но я выравниваю дыхание, заставляя зверя, что живёт внутри меня, прижать уши.

Твою ж мать! Что она делает там так долго?!

— Отправьте ещё и вот эти документы, — командую, склоняясь к компьютеру.

Верочка преувеличенно бодро щёлкает мышкой, и каждый щелчок болезненно бьётся пульсом в моих висках. Ещё немного — и я высажу на хрен дверь в кабинет Громилова.

— Благодарю вас, — говорю вежливо и распрямляюсь, зажимая намертво в руке собственное пальто.

И всё же делаю шаг к ненавистной двери, как она распахивается сама. Вика несётся стрелой мимо. Слепое лицо. Волосы – шлейфом. Кофточка, порванная на плече, обнажает тонкую ключицу и грудь в полупрозрачном лифчике.

— Вика! — ахает секретарша, но та её не слышит, выскакивает пулей.

Дурак! Чего я ждал? Хватаю её жёлто-чёрную куртку, что ютилась на стуле, и несусь следом.

21. Виктория

Пока Верочка варит кофе, пока распечатывает какие-то документы, отвечает на телефонные звонки и носится по бухгалтериям, я доигрываю её пасьянс.

Суеверно загадываю, что если он сойдётся, то всё у меня получится.

А пасьянс сходится. Воодушевлённая, провожаю глазами Берга, выплывшего из кабинета настоящим айсбергом, ледяной горой с непроницаемым лицом и небрежно перекинутым через руку пальто. Едва Берг выходит, бегу в кабинет Гремлина.

Вальяжно раскинувшись в кресле, этот божок местного разлива сидит довольный и издевательски улыбается.

— Ну, что, Виктория? Денежек захотелось?

— Только тех, что причитаются, — снова вскидываю я подбородок повыше.

— Так нужно быть сговорчивей, милая. Строптивых, знаешь, нигде не любят. А проявила бы к хозяину благосклонность, глядишь, имела бы куда больше, чем эту жалкую зарплату, — он закидывает ногу на ногу. — И не стояла бы сейчас навытяжку, как солдат на плацу.

— Чего вы хотите, Павел Андреевич? — надежды мои, глядя на его самодовольную рожу, тают со скоростью мороженого в жаркий день.

— Быстро соображаешь, — улыбается он гаденько. — Что ж, я могу дать тебе денег. Но с одним условием…