Как ему удается вести себя так, словно ничего из ряда вон не произошло? Будто ему без конца весело.

Глаза ведь выдают совсем другое.

Они меня и смущают. И порабощают. И ласкают. И утешают. И продолжают сжигать.

Вроде как ничего сильно плохого я не сделала, а Нечаев так смотрит, что я вину испытываю.

Пробегаюсь языком по губам, прежде чем успеваю себя остановить. Они давно высохли и, кроме того, напитались солью из слез, но я все равно улавливаю далекие нотки Нечаевского вкуса, оставленные, когда он меня облизывал, и, содрогнувшись, впадаю в некий эйфорический раж.

Зашумев, словно вскипевший с химическими реактивами чайник, отворачиваюсь.

Подношу ко рту руку. Прикрывая веки, трогаю губы и… зачем-то облизываю пальцы. Размазываю слюну. Растираю зудящую плоть. Кусаю подушечки. Вымазываю в кровь зубы.

– Ю… – выдыхает над моей головой Нечаев.

Резко вскидываю голову и встречаюсь с ним взглядом в зеркале.

Все это время наблюдал???

Боже… Он ведь смотрит так, словно готов на меня в прямом смысле наброситься.

Зачем? Не знаю.

В груди хлипко становится, будто вот-вот что-то рухнет навек. А внизу живота спазмы такие закручиваются, что боль заставляет морщиться.

– Что ты делаешь? – шелестит Нечаев, перекрывая, казалось бы, оглушающий грохот моего сердца.

Спешно стираю с губ кровь.

– Зубы чищу, – выдаю очевидный бред, не оборачиваясь, но и не отрывая от него взгляд в зеркале.

– Ты не взяла зубную щетку?

– Конечно, взяла… Просто у меня… У меня такие вот странности… Эм… Гм… Ритуал перед ужином!

– Зашибись ритуал, Ю… Я, пожалуй, его перейму. С тобой. Надеюсь, тебя так же, как меня твои, вставят мои странности.

– Что? – все-таки оборачиваюсь, чтобы успеть упереться ладонями Яну в грудь и не дать к себе снова приблизиться. – А после ужина... Где я буду спать? – тараторю, реактивно меняя тему. – Мне и так эта поездка – сплошные нервы…

– Со мной, конечно, – заявляет Нечаев весьма уверенно.

– Нет...

– Да, Ю.

– У тебя одна кровать… Я не сплю с парнями в одной кровати. Это неприлично!

– Ой, да брось, Ю, – хмыкает иронично. Но заливает меня при этом таким взглядом, что хочется, как в детстве, спрятать пылающее лицо в ладони. Перебирая пальцами складки юбки, судорожно вцепляюсь в ее бока. А Ян тем временем дерзко подергивает бровями. – Что тут неприличного? Спать вместе – не равно переспать, – изрекает как-то вкрадчиво, заставляя меня в волнении часто-часто заморгать. – Если ты об этом беспокоишься.

Подмигивает, и я срываюсь. Опуская глаза, таращусь в пол.

– Я все равно не хочу… Я не смогу… Мне с тобой тяжело…

– Зай, – протягивает с какими-то игривыми нотками. – Но ты же запретила мне целовать Киру, а если я выменяю тебя на нее, чтобы ты получила отдельную койку, будет проблематично от нее отбиться.

– Ах ты… – задыхаясь, толкаю его в грудь.

Толкаю до тех пор, пока не выпихиваю из ванной. Под баламутящий бархатный рокот Нечаевского смеха захлопываю дверь и проворачиваю замок.

Умываюсь под краном прохладной водой. И лишь после этого полноценно выравниваю дыхание.

31

Все, что тебе хочется, Ю.

© Ян Нечаев

Сразу все вопросы раскидать с Ю, конечно, не удается. Она все еще сильно стесняется. Да и боится. Меня и себя. Того урагана, который подхватывает нас, едва оказываемся рядом. Это тоже нельзя игнорировать. Я привык гонять на скоростях, но ломать ее в угоду своим желаниям не стану никогда.

Ю с детства втирали «воспитание», я это четко помню. Ее обтесывали под определенные рамки. Ей навязали определенные нормы. Ей внушили определенные чувства. И я, блядь, все понимаю, но, простите, уровень долга, чести и ответственности, которые тащит эта малышка – это нечто запредельное.

Юния Филатова до сих пор сидит под стеклянным колпаком родителей, имея возможность смотреть на мир, но не жить. Потому что, будем честны, это, на хрен, не жизнь. Долбаная сублимация. Но в этой ебаной колбе, так и не позволив вдохнуть чистый воздух, ее и планируют передать Усманову.

Думаю об этом, и кровь в венах закипает. У самого кислород заканчивается. А сердце становится размером с боксерскую грушу, которая, в отличие от своего собрата – безвольного мешка, способна бомбить такими авансами, что ребра распирает до треска и копоти.

«Мне все равно не нравится целоваться… Это мерзко!»

Да, это не то, что я ждал, когда подбивал Филатову объясниться. Но, мать вашу… Услышав это, я чуть умом от радости не тронулся. Знаю, что такое счастье, ведь вырос в нормальной семье. Однако чувства, которые меня захлестнули в момент, когда я понял, что Ю не дает Усманову и даже не любит с ним целоваться, подорвали меня на такую вершину, с которой я еще не был знаком. Нудящая в последнее время непрерывно совесть резко заглохла. Я укрепился в решениях, которые принял незадолго до своего возвращения в универ.

Потому как…