Со смазкой тоже пришлось повозиться отдельно. Втулки, в которых крутился вал, грелись, да так, что на третий день одна из них задымилась и чуть не прихватила огнём всю раму. Исправляли это так: бронзовые вкладыши взамен деревянных, сало с дёгтем в мазницу да мальчишка при пиле, у которого во всю смену одна забота – подливать и слушать. Завыла втулка – останавливай колесо не думая, даже если показалось, потому что горелый вал обойдётся вдесятеро дороже потерянного часа.

Про подачу бревна я, каюсь, думал в самую последнюю очередь, и вышло мне это боком, потому что подавать лесину на пилу оказалось делом похитрее самой пилы. Кривому кряжу на салазках сидеть смирно не хочется: он ёрзает, поворачивается, зуб его закусывает и рвёт волокно вкось. Городили мы упоры, клинья, зажимные скобы да ещё вертлюг, чтобы бревно можно было доворачивать по месту. Переделывали всё трижды, пока салазки с воротом и храповиком не стали держать кряж так, что тот уже и дёрнуться не мог.

Зато, когда рама, маховик, втулки и салазки наконец сошлись в одну работающую машину, я стоял у стены избы и смотрел, как полотно без надрыва идёт сквозь сосновый кряж, оставляя за собой ровную золотистую щель, и улыбался.

Из бревна, которое топором обтесали бы в одну плаху, пила брала четыре ровные гладкие доски, одну к одной. Плотники ходили вокруг и щупали их, как чудо... да это и было чудо, по местным меркам.

Пильную избу я, разумеется, тут же обнёс тыном и поставил караул. Хорошая привычка въелась уже.

(От авторов: водяные пильные мельницы в Европе известны с XIII-XIV веков, а вот на Руси пилёная доска ещё очень долго оставалась редкостью. Лес кололи клиньями и тесали топорами, и на одну тесаную плаху уходило целое бревно. Пила, дающая из того же бревна несколько досок, меняла всю экономику строительства.)

Так прошли три недели. Хорошие, приятные три недели, из тех, что потом вспоминаешь с тоской.

Потому что на исходе третьей пришла весть, которой я ждал. Не хотел... а ждал. Знал, что рано или поздно она придёт, и вопрос был только в том, когда и с какой стороны.

В Строгановке пропали двое мастеров-литейщиков.

Гонец влетел во двор на загнанном коне с грамотой от Марии Борисовны. Из него я понял одно, мастера ушли вечером с острова к семьям, на московский берег... и до дворов не дошли. Ни тел, ни следов драки. Княгиня уже выслала разъезды по ближним дорогам.

Я читал грамоту, и внутри у меня разжигалась ярость. Разъезды это правильно. Только искать надо не по ближним дорогам, по ближним ищут сбежавшего холопа. А тут работали люди, которые знали, кого берут и почём. Тем более я уже знал, как работают разъезды, и что их можно легко обойти, что уже на практике доказали рыцари барона Гюнтера.

А за деньги… в истории Земли, ворота не одной, и даже не десяти крепостей открывались, что уж говорить про посты.

Но ближе к делу.

Мастера пропали вечером, грамота шла до меня почти сутки, значит, у похитителей фора в два дня, а то и в три. Верхом, с телегами это вёрст сто, если не жалеть коней. Круг поисков расползался с каждым часом и сидеть над картой, гадая, было некогда.

Литейщик, ставивший пушки, в чужих руках… это не два пропавших мужика. Это наши «Рыси» через год на чужих стенах. Глав ещё зимой доносил, что Орден скупает пушечных мастеров по всей Европе, вдвое против цены. Я тогда ещё подумал, что доберутся и до наших. Вот... добрались.

Дальше я действовал быстро.

Собрал три сотни. Первую отдал Богдану и отправил его на можайскую и смоленскую дороги, в литовскую сторону.

- Догонишь, мастеров беречь пуще глаза, – наставлял я его, пока сотня строилась. – Остальных можешь не беречь. Но двоих-троих возьми живыми... мне очень нужно поговорить с тем, кто их послал.

- А если у них грамоты какие? Купеческие, посольские?

- Богдан, плевать на грамоты. Их нынче пишут все, кому не лень.

Вторую сотню повёл Глав по рязанскому тракту к Оке, в сторону Большой Орды. В участие татар я, признаться, не верил. У них там сейчас брат режет брата, Муртаза с Шейх-Ахмедом делят отцовское наследство, а Хасан копит силы, для того чтобы забрать своё… и о пушках им думать некогда... Но «не верю» – это не довод, когда на кону такое. И потом, чужими руками через степь возили товар и похитрее.

Третье направление, на Тверь и Великий Новгород, откуда тянутся старые ганзейские тропы в Ливонию и к свеям (Швеция), я взял себе.

Некраса отправил в Москву, к Ощере.

- Скачи и передай слово в слово: пусть шлёт голубей по всем крепостям, заставам и таможенным избам, куда почта достаёт. Обыскивать каждый караван. Каждый, Некрас, хоть купеческий, хоть посольский, хоть церковный обоз... двое мастеровых, руки в литейных подпалинах, могут везти связанными, могут пьяными, могут в монашеском платье. За найденных награда, за пропущенных – спрошу лично.

- А если посольский заартачится?

- Задержать и слать гонца. Разбирать буду сам, и отвечать, если что, тоже сам.

Ждана, Главова товарища, я послал в саму Строгановку.

- Твоя работа не менее важная. Узнай, как их взяли... и взяли ли. Может статься, никто их не крал, а ушли сами, за чужое золото. Тряси семьи, тряси артель, тряси кабаки на московском берегу... кто в последний месяц вокруг литейщиков вился, кто поил, кто расспрашивал. Что нароешь, шли гонцов вслед всем трём сотням. Авось догонят.