Как трудно было выговаривать это «вы» после всего, что было совсем недавно.

– И когда она пройдет – вы возненавидите меня за то, что я согласилась. Поэтому…

– Глаша, – перебил он меня. – Я не знаю, что будет потом. Я знаю, что сейчас возненавидел бы себя за трусость, если бы не сделал тебе предложение. Не торопись с ответом. Пожалуйста.

Я обхватила себя руками, чтобы согреться, хотя в комнате было тепло.

– Ты предлагаешь рубить собаке хвост по частям. Я не буду говорить о том, что твоя семья никогда не примет опозоренную девицу, что такой брак погубит твою карьеру. Ты знаешь это сам. – Слова царапали горло, сухие и колючие. – Все куда хуже. Я не могу согласиться. Не потому, что не хочу. Ты – живое воплощение законности и порядка. Даже не в силу должности. Ты так устроен. Долг и правила – вот то, что по-настоящему важно.

– Не только, – сказал он.

Я выставила вперед ладонь, словно эта жалкая преграда действительно могла его оттолкнуть.

Словно это могло что-то изменить.

– Я – ходячее нарушение всех правил. Мне никогда не быть образцовой женой… Даже если я буду очень стараться. И рано или поздно ты устанешь от моей неправильности. Захочешь меня исправить, как уже пытался не раз. Я начну беситься и делать тебе назло. Мы слишком разные и почти не понимаем друг друга. – Я криво улыбнулась. – Совсем недавно мы оба в этом убедились. Когда страсть схлынет… мы превратим жизнь друг друга в ад.

И если в моем мире можно было просто разбежаться и забыть о существовании второго, то здесь это навсегда. Даже если мы разъедемся в разные концы страны, все равно останемся связанными. Брак – это не только любовь. Это дети и деньги.

При мысли о детях внутри что-то заныло. Нет. Ребенок усложнит все еще сильнее – хотя бы потому, что здесь дети остаются с отцом.

Кирилл не спорил. Потому что он тоже все понимал.

– Я слишком тебя… – Я сглотнула. – …уважаю, чтобы обречь нас обоих на это. До конца жизни.

В голове снова промелькнула картинка – я потрясаю клюкой с воплем «Я тебе покажу “разврат!”», только сейчас от нее хотелось выть, а не смеяться.

– Ад? – переспросил он, и я едва различала его слова сквозь звон в ушах. – Я был в аду и выжил. Но женский язык язвит больнее горской сабли.

– Прости. – Слово вырвалось само, хотя мне не за что было извиняться.

– За правду не извиняются. – Он помолчал. – Долг. Правила. Уважение. Такие важные и правильные слова. Но в них нет места любви.

Я открыла рот, но он перебил меня.

– Я тебя выслушал. Теперь послушай и ты меня. – Он покачал головой. – Это неправильно. Ты – женщина, живешь чувствами, я мужчина, который должен руководствоваться голосом разума, а сейчас получается наоборот. Но с тобой все неправильно. И все же – если быть вместе с тобой, или тебе со мной, глядеть друг на друга трезво – это ад, то что сейчас? Что мы сейчас делаем друг с другом?

Я всхлипнула.

– Поэтому нам…

Он шагнул ко мне, взяв мои ледяные ладони в свои руки – горячие и сильные, несмотря ни на что. Вот только голос у него тоже срывался.

– Я не Варенька, которая считает, будто чувства главнее всего и любовь побеждает любые преграды. Будет сложно. Очень. Ты права, я – человек правил. Но ты – единственное исключение. Что, если я скажу, что влюбился в твою неправильность? В твою смелость быть не такой, как все? Что я не хочу идеальную жену?

– Что это безумие, – прошептала я.

Он улыбнулся.

– Я не боюсь ада, Глаша. Если он и научил меня чему – смерть приходит, когда ты сдаешься. Не когда кончаются силы, а когда заканчивается воля. Знать, что потерял тебя навсегда просто потому, что ты решила, будто знаешь меня лучше, чем я сам знаю себя… – Он склонился к моим рукам. Надо было отдернуть их, но пальцы дрожали и мышцы не слушались. Он коснулся моих пальцев губами. – Это куда хуже, чем ад.

Он на миг ткнулся лбом в мои руки, а когда выпрямился, передо мной снова был исправник. Спокойный и уверенный.

– Я уеду утром. Должен уехать: дела. Но когда это расследование закончится, мы закончим и этот разговор. Доброй ночи, Глаша.

Я не смогла выдавить ни слова. Только смотрела, как тихо закрывается за ним дверь. Пока не осела прямо на пол, когда ноги перестали меня держать.

2.2

Не знаю, как я пережила это утро. Завтрак под бесконечные байки Марьи Алексеевны, демонстративное молчание графини, вежливую улыбку Стрельцова. Бросала ничего не значащие слова, играла роль хорошей хозяйки, снова провожающей гостя. Я надеялась, что Варенька, разобидевшись, уедет вместе с кузеном, но она даже не заикнулась об этом, как и он.

Наконец стук копыт стих.

– Мужчины – как погода, то солнце, то гроза, – задумчиво заметила генеральша, глядя в окно. – Главное, чтобы дом крепкий был да крыша цела, и тогда все равно, что там на улице.

– Вот насчет крыши я как раз и не уверена, – хмыкнула я.