Фраза прозвучала так, словно юноша, который им не был, поклонился курильщику, который принял и фразу, и поклон как должное. И ответил на них коротко:

– Прощай.

– Прощайте.

Курц медленно подошёл к краю крыши, постоял немного, едва различимый, а затем беззвучно исчез. Чтобы оказаться где-то далеко-далеко внизу.

А курильщик достал очередную сигарету и щёлкнул зажигалкой.

В темноте, едва разгоняемой светом несколько удивлённой Луны, – удивлённо воцарившимся повсюду мраком.

Мотыльки над лампой Аладдина

Этот кластер на краю Восточной Москвы по неофициальной, а значит, самой объективной классификации считался абсолютной «proto-zone». То есть «человеческим». В здешних бетонных коробках в большинстве своём обитали люди. Однако использовать определение «человеческий» запрещалось, закон расценивал подобное как шовинизм, а вот против слова прот правительство ничего не имело, и сотрудникам при исполнении настоятельно рекомендовалось употреблять именно его. Раджан не сомневался, что в обозримом будущем определение получит официальный статус и окончательно закрепит два понятия: проты и нейры, исключив стремительно теряющее смысл определение «человек». Потому что если слово живёт только внутри тебя, без права оказаться на свободе, оно обязательно умирает.

А в современном мире запрещённым словам даже внутри неуютно.

Впрочем, Раджана Саркара лингвистические нюансы не смущали и не интересовали, для него кластер был обыкновенной территорией на карте мегаполиса: ареал – Восток, кластер – «Чочкожер», демография – проты 98%.

«Proto-zone». Как здесь выживают два процента нейров и откуда они вообще взялись – непонятно. Впрочем, плевать.

Единственное, что Раджан по привычке отметил, в очередной раз оказавшись на окраине Москвы, так это факт, что в бешено дорогих кластерах мегаполиса, особенно в историческом центре, проты спокойно сосуществовали с нейрами. Или нейры с протами. Они жили в соседних квартирах старинных домов, квадратный метр которых стоил как этаж в небоскрёбах «Чочкожера», вежливо раскланивались, встречаясь на лестничных площадках, и улыбались друг другу, оказываясь за соседними столиками в ресторанах с натуральной едой. Получается, богачам нечего делить, и если карманы одинаково плотно набиты, вероятность доброжелательного взаимопонимания стремится к единице. Чуть дальше от центра, в тонком колечке кластеров чудом сохранившегося среднего класса, ситуация была чуть хуже, но всё равно терпимой. В смысле, с терпимостью там было всё в порядке. А вот на окраинах, где небогатые жители владели или арендовали квартиры-капсулы, процветала вопиющая сегрегация, скрыть которую даже не пытались, но власти изо всех сил её не замечали. Ведь если чего-то нет в отчёте вышестоящему лицу, значит, этого не существует. Во всяком случае, до того момента, пока гнойник не лопнет. А заглянуть – хотя бы – в Сеть и посмотреть, что происходит на самом деле, вышестоящее лицо не может – не по чину. Вышестоящее лицо слушает доклады и распоряжается. Впрочем, вряд ли вышестоящие лица осознают такие понятия, как «proto-zone» и сегрегация. Какое им до всего этого дело? Кого вообще интересует, что в кластере «Чочкожера» живут исключительно проты? И, выбравшись из машины, Раджан мгновенно почувствовал на себе их враждебные взгляды. Или враждебные, или нейтральные, о дружеских даже вспоминать бессмысленно. При этом, нужно отдать должное, враждебных и неприязненных взглядов Раджан ловил намного меньше, чем мог, поскольку к роботехам проты относились несколько лучше, чем к нейрам в биологическом теле. На взгляд Раджана – странно, поскольку по сути и те и другие – нейры, однако в этом случае на первое место выходила форма, а не содержание. Форма же у Раджана была что надо: двухметровая антропоморфная модель, очень похожая на гражданскую, но отделанная не мягким, приятным на ощупь биопластиком, а светло-серой титоволоконной бронёй – лёгкой и непробиваемой. Многие обладатели искусственных тел носили одежду, но Раджан считал, что на высоком и бронированном устройстве она выглядит комично и пренебрегал. Так же, как и тёмными очками – ещё одним любимым атрибутом роботехов. Многочисленные видеокамеры обеспечивали нейрам в искусственных телах обзор на триста шестьдесят градусов, но чтобы не смущать окружающих, производители их скрывали, делая заметными только две, расположенные там, где проты ожидали видеть глаза, – у Раджана эти камеры подсвечивались сапфирово-синим цветом, и он считал, что скрывать их под очками не имеет смысла. От лица тоже отказался, выбрав стандартную маску, из-под которой оттуда, где должен был находиться рот, доносился слегка рокочущий голос.