Когда-то я назвал ее оптической иллюзией, и сейчас я чувствую это как никогда остро; загадка того, что именно ты получишь, глядя на нее издалека или в упор. Ее нежная, красивая кожа, переходящая в этот уродливый синяк. Блестящие, поношенные ботинки, целующие край ее летящего платья. Ее безмолвное требование расслабиться и мягкое прикосновение к моей коже. Она — ходячее, хаотичное противоречие, и каким-то образом ей постоянно удается меня успокоить.

Она говорит все это своими глазами, ее губы слегка приоткрываются, словно она пытается вести меня за собой в дыхательном упражнении. Еще один вдох с шумом покидает мои легкие, унося с собой остатки напряжения из моих плеч.

Отвернувшись от нее к двери, я слегка стучу костяшками пальцев по дереву, а затем поворачиваю ручку и толкаю дверь. Прохладный воздух маминой квартиры тут же заставляет мою кожу покрыться мурашками.

— Привет, мам.

Я направляюсь к матери, которая сидит на диване посреди комнаты. Ее взгляд медленно переводится с экрана телевизора на меня; глаза кажутся немного отсутствующими, отчего у меня снова сжимается в груди. Она выглядит отрешенной, но улыбается при виде меня и протягивает руки, когда я подхожу ближе. Ее пальцы кажутся горячими, когда я беру их в свои. Я наклоняюсь, чтобы поцеловать ее в щеку, а затем отстраняюсь. Ее волосы убраны назад, открывая лицо, и несмотря на эту ее мысленную отстраненность, выглядит она опрятно — на лице немного косметики, и одета так, будто планирует сегодня выйти из дома, а это хороший знак.

— Это Хлоя. — Я осторожно подтягиваю Хлою вперед. Ее взгляд мечется между нами, на ее лице на мгновение мелькает какое-то нечитаемое выражение, после чего она натягивает на губы улыбку — фальшивую улыбку, ведь я прекрасно знаю, как они у нее выглядят. Она переключает внимание на мою мать, протягивая руки, чтобы взять одну из маминых ладоней в свои.

— Хлоя Старк, — задумчиво произносит моя мать, глядя на нее снизу вверх. Ее улыбка становится шире, а в оливково-зеленых глазах загорается обожание.

Очевидно, мать в курсе моей работы. Прекрасно знает о моем участии в аресте Кэролайн Старк. И, возможно, смутно догадывается о моей фиксации на Хлое в последующие месяцы и годы, ведь я не мог прямым текстом сказать ей, что преследую женщину, которую теперь считаю практически невиновной.

Но на лице моей матери читается скорее интрига и благоговение, нежели удивление, которое я ожидал увидеть, когда она узнает, что я привел с собой дочь убийцы, которую сам же и упек за решетку.

— Очень рада знакомству, мисс Миллс, — говорит Хлоя, повторяя ту самую фразу, которую я слышал в ее исполнении вчера дома перед зеркалом. Она отпускает мамину руку и снова разглаживает платье, скорее всего, вытирая вспотевшие ладони — я и сам почувствовал эту влагу, когда держал их.

Мама машет на нее рукой.

— Пожалуйста, зови меня Элизабет. — Снова протянув руки в мою сторону, она позволяет мне помочь ей подняться. Ей требуется минута, чтобы поймать равновесие, после чего она направляется в сторону кухни.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашиваю я ее, оглядывая квартиру. Перед моим уездом мы вместе распаковывали все ее вещи, но сейчас ее квартира кажется еще более обжитой. На каминной полке расставлены фотографии меня, моего брата и сестры; я подавляю желание закатить глаза при виде брата с сестрой, которые гордо улыбаются из своих рамок, будто им есть хоть какое-то дело до немощной женщины, от которой они открестились.

Шторы на окнах плотно задернуты, что меня не удивляет, ведь от некоторых привычных лекарств, которые принимает мама, у нее время от времени режет глаза от яркого света. Ее любимая лампа Тиффани в форме кошки мягко светится на столике возле дивана, и разноцветные витражные стекла отбрасывают мягкие блики на стену позади.

Несмотря на всю эту уютную атмосферу, внутри меня нарастает странное предчувствие. Ощущение неопределенности, которое я не могу объяснить, будто что-то здесь... не так. Но что?

— Устала, — доносится голос матери откуда-то из глубины квартиры.

Я иду за ней по пятам, а Хлоя следует за мной; мы проходим в соседнюю комнату и останавливаемся у кухонной стойки.

— Ты горячая.

Очень горячая, при том что в ее квартире абсолютный дубак. Раньше она вечно мерзла, постоянно требовала либо разжечь камин, либо врубить обогреватель на полную мощность. А иногда и все вместе.

— Меня бросает в жар от таблеток, — объясняет она, аккуратно перемещаясь по кухне. Ее рука почти зажила после того падения, что случилось какое-то время назад. Оно и стало катализатором нашего переезда сюда, но ее процедуры как раз и направлены на то, чтобы укрепить кости и стимулировать рост новой костной ткани.

И все же она двигается очень осторожно, следя за тем, чтобы ее шаги были размеренными и выверенными, боясь повторного падения. В остальном она здорова; ну, во всяком случае, должна быть.

Ей было всего шестьдесят семь, когда ей поставили диагноз, и доктор заверил нас обоих, что лечение поможет. Она каждый день принимает таблетки, а когда мы еще жили вдвоем в ее доме, я раз в месяц делал ей уколы. От них она никогда не становилась такой. Вся дрожит. Худая как щепка. А выражение лица какое-то... блеклое. Ясный ум и прекрасное настроение, как же, держи карман шире.

— И давно это началось?