Я, разумеется, не знал. Она объяснила: скульптор прошлого века, работавший с мрамором, известный тем, что отказывался от заказных работ и всю жизнь вырезал одну и ту же женщину в разных позах. Никто не знал, кто она была: жена, любовница, или выдуманный образ.

— Пятьдесят три скульптуры, — сказала Варя. — Одна и та же женщина, и каждый раз другая. В последней, которую он закончил за неделю до смерти, она улыбается. Единственный раз из пятидесяти трёх.

Она говорила об этом так, как мастер говорит о своём ремесле: с теплом и точностью, которые приходят только от долгого знакомства с предметом. Я ее не останавливал и ее понесло. Называла имена, описывала школы, сравнивала приёмы, и по тому, как она жестикулировала, было видно, что знания эти не из книг.

— Есть ещё Лемешев, — продолжала она, и голос стал чуть живее. — Он работает с бронзой. Его лошадь стоит в фойе Грозовского театра, знаете где это?

Я знал. Проходил мимо несколько раз.

— Так вот, общепризнанно, что это лучшая его работа. Но они поставили её в угол, за колонну, где на неё падает свет только пару часов в день, утром, когда театр закрыт. Никто её толком не видит. А между тем, если встать правильно, видно, что у лошади одно копыто чуть приподнято. Не как на парадных памятниках, где конь рвётся вперёд. Чуть-чуть. Она готовится сделать шаг, но ещё не сделала. Лемешев поймал это мгновение, и его засунули за колонну.

Варя произнесла последние слова с такой искренней обидой, что я едва не рассмеялся. По её щекам выступил лёгкий румянец.

— Простите, — сказала она, — вам, наверное, это совсем неинтересно.

— Наоборот. Продолжайте.

Она посмотрела, проверяя. Не отвёл взгляда. Варя помедлила, потом продолжила, уже чуть тише, про выставку работ Лемешева в Белоречье, на которой была пять лет назад с отцом. Там стояли двенадцать бронзовых фигур, и она обошла каждую по три раза, пока отец не сказал, что ноги уже не держат.

Я слушал, не перебивая. Вечер стоял тёплый, чай давно остыл, и за розарием садилось солнце. Варя замолчала, заправила прядь за ухо и посмотрела в сад.

— А вы? — спросила она. — Вы всю жизнь в Грозове?

— Да, но еще полгода назад вы бы меня не узнали. Я был совершенно другим человеком. Вел совершенно другую жизнь. Кстати, был знаком с парочкой скульпторов из молодых дарований.

— Да? С кем?

Я напряг память. Лара представляла мне гостей, когда я пришел расспрашивать о Викторе и, благо, память на имена и лица у меня была отменной.

— Сталеваров, к примеру. Или Кириленко.

— О! Сталеварова я знаю! У него в начале лета была крупная выставка, кстати, в том же театре, где лошадь Лемешева. Я ходила. Вы тоже?

— Нет, я был занят. Как я и говорил, пришлось кардинально поменять жизнь и сейчас у меня не так много времени на искусство.

— И что же вас так поменяло?

— Лавка досталась от предыдущего владельца, и я решил, что лучше заняться ей, чем продолжать тратить жизнь непонятно на что.

Она кивнула. Не стала расспрашивать дальше, и я оценил это.

— Скучаете по прошлому?

Понятно, что она имела в виду, но я не мог не подумать о другом. О мастерской на Невском, о запахе канифоли и старого дерева, о звуке, с которым открывается крышка карманных часов, когда подносишь инструмент к механизму, о том, как утреннее солнце ложилось на верстак через окно, забитое паутиной.

По всему этому я, вне всяких сомнений, скучал.

— Иногда, — ответил я.

Несколько секунд мы молчали. Где-то в саду запела птица. Варя слушала, чуть повернув голову.

— Малиновка, — сказала она.

Мне было спокойно. Когда мы только сели, я попытался снова уловить то ощущение, что испытал при первой встрече. Ощущение того, что передо мной та, кого я слишком хорошо помнил, просто в другом теле.

Но очень быстро понял, что это и правда была секундная иллюзия. Варя не была Катей, разумеется. Они были похожи разве что характерами. Но это и не было плохо, на самом деле. Я бы вряд ли выдержал, продолжая снова и снова видеть фантомы.

Вдалеке скрипнула входная дверь.

Раздались шаги в коридоре, быстрые. Игнат сказал что-то, коротко и неразборчиво. Дверь веранды открылась, и вошёл граф.

Дмитрий Андреевич Ростовцев выглядел так, словно ехал верхом и не успел переодеться. Сапоги с налипшей землёй, пиджак распахнут. Он увидел меня, и скулы обозначились чуть резче.

— Пётр Алексеевич. Не ожидал вас, — сказал он.

— Добрый вечер, Дмитрий Андреевич. Был неподалёку, зашёл поприветствовать, но вас не было дома.

Граф перевёл взгляд на дочь. Варя спокойно его выдержала. Между ними прошло что-то, чего я не мог считать до конца, но общий смысл был ясен даже без контекста.

— Мы пили чай, — сказала Варя.

— Вижу, — граф повернулся ко мне. — Как ваши дела, Пётр Алексеевич? Лавка работает?

— Благодарю, всё в порядке. Как ваша поездка?

— Терпимо.