— Ты уже все? — удивилась Ася.

— Сколько меня не было? — уточнил я, только заметив что улыбка осталась на лице.

— Секунды две.

Внутри ещё звенело. Послевкусие прыжка: эйфория и привкус чужого адреналина, который медленно рассасывался.

Я подумал и коснулся второго цветка.

Перед глазами раннее утро, ещё серое, над водой стелется туман. Я бреду домой и держу курс примерно на свою парадную, хотя парадная плывёт и норовит уйти куда-то влево. В голове муть, во рту дрянь, ноги переставляются сами и не всегда туда, куда я их посылаю.

И тут из-за поленницы мне наперерез выходит здоровенный белый гусь с оранжевым клювом и круглым глазом без капли милосердия. Он вытягивает шею, разводит крылья во всю ширь и шипит так, что у меня разом холодеет в животе и хмель будто слетает наполовину.

— Тихо, тихо, — я выставляю перед собой ладони. — Свой я. Мимо иду.

Гусю безразлично, свой я или чужой. Гусь идёт в наступление.

Разворачиваюсь и бегу. Точнее, пытаюсь: ноги после бурной ночи слушаются скверно, мостовая скользкая от росы, и первые же шаги едва не валят меня наземь.

Гусь сзади, я слышу хлопанье крыльев и это его шипение, от которого хочется на стену лезть. На стену я и лезу, вернее, на дощатый забор: подпрыгиваю, цепляюсь за верхний край, подтягиваюсь, и в этот самый миг клюв смыкается на штанине пониже колена. Дёргаю ногой, ткань с треском расходится, я переваливаюсь через забор и шлёпаюсь по ту сторону прямиком в лужу.

Сижу в луже, мокрый насквозь. Через щель в досках на меня глядит круглый злой глаз, а потом гусь, очень собой довольный, разворачивается и уходит обратно к поленнице с таким видом, будто только что отстоял от захватчиков родную землю.

Я отдёрнул руку и засмеялся. Не сдержался: громкий смех вырвался сам собой, так что Ася с Андреем разом ко мне обернулись.

— Гусь, — выдавил я и снова рассмеялся. — Человек удирал по улице от гуся. И гусь, что характерно, победил.

Андрей улыбнулся уголком рта. Ася тоже рассмеялась, протягивая руку к другому бутону.

Третий цветок. Я помедлил, потом коснулся.

Полдень, и людная улица ведет к рынку. Я иду по самой её середине, и на мне женское платье. Хотя в этом воспоминании я мужчина.

Чужое платье, ясное дело. Тесное в груди, широкое в бёдрах, и подол путается в ногах при каждом шаге. Корсет затянут чьей-то безжалостной рукой, так что воздух я тяну мелкими глотками, полной грудью не вдохнуть. На голове шляпка, перо с неё лезет прямо в глаз. Туфли малы размера на два, и большого пальца на правой ноге я давно не чувствую.

Сзади бредут трое моих дружков и гогочут так, что чайки срываются с крыш.

— Спинку, спинку держи, барышня! — орёт один. — Кавалеры заглядываются!

Кавалеры и впрямь заглядываются. Толстый лавочник застыл в дверях с кульком в руке, забыв отдать его покупателю. Две тётки у лотка с зеленью переглядываются и крестятся разом. Мальчишка лет шести тычет в меня пальцем и что-то верещит матери, дёргая её за рукав. Откуда-то сбоку заходится лаем пёс, которому моё платье, надо думать, нанесло личное оскорбление.

Внутри всё горит от стыда, и больше всего на свете охота сорвать эту шляпку, скинуть проклятые туфли и нырнуть в первый попавшийся переулок, чтоб никто и никогда.

Но спор я проиграл честно. По-дурацки, поставив последние деньги на чужую клячу, которая возьми да и приди последней.

Так что я расправляю плечи, насколько позволяет корсет, подбираю подол, чтоб не растянуться носом в брусчатку, и шагаю дальше с высоко поднятой головой. Уж позориться, так с достоинством.

Я отнял руку, и крыша вернулась вместе с парапетом и встревоженным лицом Андрея рядом.

— Ну что там? — Ася приподняла бровь.

— Мужик проспорил и шёл через весь город в дамском платье, — я не сдержал усмешки. — С пером на шляпе. И, главное, с достоинством шёл. Понимаю его, я бы тоже хотел избавиться от такого воспоминания.

Андрей, видимо, «вдохновившись» нами, тоже подошел, протянул руку к одному из помеченных бирками цветков.

Мы с Асей посмотрели ещё некоторые воспоминания. Они были разные: и печальные, и трагические, и стыдливые. Такие, от которых люди обычно хотят избавиться. Больше всего воспоминаний было связано с болью, которую им причинили другие люди. Такие цветы Андрей любимыми не помечал.

После мы с Асей вернулись к палисаднику и осмотрели его внимательнее.

— Здесь, — сказала она, проверив всю землю. — Глубоко. Полметра, или чуть больше.

Лопата нашлась за дверью на крышу. Я снял пиджак и через несколько минут раскопал и вытащил на поверхность большие настольные часы.

Дерево подгнило, стекло треснуло, внутри все было забито землей. Но, достав их, я уже куда более отчетливо ощутил ману. И если этот артефакт в таком состоянии фонил ТАК, в рабочем состоянии он был чем-то, не далеко ушедшим от Лизы.