Также в эти паузы, чтобы отвлечься, я доставал камертон Апостофина, и пытался понять принцип его работы. Лавка объяснить не могла, так как сама не особо понимала.

Я брал с полки артефакт, любой. Подносил камертон. Пытался уловить разницу: звучит ли камертон иначе рядом с заряженным амулетом, чем рядом с пустым? Менялся ли тон у повреждённого контура? Чувствовал ли я что-то, чего не чувствовал через монокль?

Не чувствовал. Камертон вибрировал неодинаково на разных артефактах, но в этой разницы не было на первый взгляд ровно никакой системы. Если верить Лавке, а не верить причин не было, это был невероятно мощный инструмент. Но путь к нему был столь же невероятно длинным, и пока я стоял в самом его начале, если вообще можно было сказать, что я на него вступил.

Монокль я снимал и надевал десятки раз, проверяя, ложатся ли линии на нужные точки. К середине дня вошёл в ритм, и рука пошла увереннее. Знакомое ощущение, когда работа перестаёт быть задачей и становится процессом, и пальцы знают, что делать, раньше, чем голова успевает подумать. Так было с часами в прошлой жизни. Так теперь было с артефактами.

В одном месте перо чуть дрогнуло, и линия начала отклоняться.

[Стой. Правее на градус.]

Замер. Скорректировал. Довёл. Лавка видела каждый контур одновременно со мной, и её восприятие было точнее моего. Не впервые, но каждый раз заново удивляло, насколько это облегчало работу.

К ночи я был измотан. Ася снова принесла еду, на этот раз уже молча, просто поставила тарелку и ушла.

Лёг, уснул мгновенно.

Третий день: нанёс оставшиеся контуры, потом была калибровка. Последние двадцать, однако, дались они вообще не легче. Это были самые чувствительные, самые тонкие линии, где допускалось отклонение не толще волоса, и я буквально обливался потом на каждом повороте и движении руки.

Финальную калибровку, занявшую два часа: проверку каждого контура через монокль, подгонку неточностей, общую настройку, — я делал уже далеко за полночь.

Лавка всё проверила.

[Чисто. Все сто двенадцать держат. Хорошая работа, милый.]

Взял сферу в руки. Тёплая, она чуть гудела и создавала странное ощущение, что ее не существует и в моей ладони была пустота. Вибрация была ровной, устойчивой.

Положил обратно на подкладку и несколько секунд просто смотрел. Самый сложный артефакт, который я сделал в этом мире. Стоило бы порадоваться, но радоваться было некогда: послезавтра рудник.

Отправил сферу по обратному адресу из письма через почтовую контору на Литейной, не став даже пытаться узнать, куда. Все равно это со стопроцентной вероятностью ни к чему бы не привело.

***

Параллельно со мной работала Ася.

Список того, чего ей не хватало для ловушки, растянулся на три страницы блокнота довольно убористым почерком: дополнительные медные стержни, чернобыльник сушёный, серебристая нить, дополнительные чёрные свечи, особый мел обязательно из речных ракушек, порошок железной руды и так далее, и так далее, и так далее.

Барону я потом собирался за все это выставить счет поверх тех ста пятидесяти тысяч, что он обещал, потому что на одни расходники Ася уже потратила больше тридцати. Ходила по лавкам, возвращалась по нескольку раз на дню с полными сумками, недовольством и воодушевлением одновременно.

— Чернобыльник у Щегловых был прошлогодний. Высохший до состояния пыли! Пришлось ехать на Портовую! — возмущалась она.

— Нашла? — поинтересовался я.

— Нашла! Но продавец пытался всучить мне полынь вместо чернобыльника. Думал, не отличу! — Ася фыркнула. — Я ему подробно объяснила разницу.

Представил себе этот разговор. Искренне посочувствовал продавцу.

Наконец, когда все было закуплено, она разложила всё на столе, проверила, пересчитала. Каждый стержень осмотрела, каждую свечу понюхала (зачем, я спрашивать не стал). Начала раскладывать по саквояжам и заматывать в тряпки, но я ее остановил и отправил вместе с Семой за подходящей… тарой.

Вернулись они с кожаным сундуком, в которой не то что Илья или сама Ася, но, кажется, даже Сема смог бы поместиться без особых сложностей, в который все ее прибамбасы и поместились уже без особых проблем. Сема попытался его поднять и я, кажется, впервые увидел на его лице недовольство.

— Мне это всё нести до того лабиринта? — спросил парень.

— Тебе, — кивнула Ася.

Он посмотрел на меня. Я пожал плечами.

— Хорошо, — сказал Сема, помолчав несколько секунд.

К Грачеву, которого я знал по делу Жарова о подделках, я поехал, потому что в лавке не нашлось ничего подходящего для ловли татцельвурмов. Захар Осипович впустил меня в мастерскую, скупо поздоровался и поинтересовался, что мне нужно.

— Сети с подавляющим ману контуром. Две штуки. И сигнальные маркеры. Найдется у вас такое? — узнал я.

Грачёв подумал, потом кивнул, ушёл в подсобку. Вернулся только минут через пять, но принес почти идеально то, что я просил.