Это было произнесено с такой интонацией, будто он обнаружил меня торгующей фаллоимитаторами на пляже возле детской площадки.

Я готова была провалиться сквозь землю. Или, на худой конец, подхватить свой мопед и сделать вид, что это был не более, чем удачный бросок в боулинге, где я выбила все кегли, но при этом меня все равно дисквалифицировали.

Но потом что-то в его взгляде переломилось. Из-под строгости и недоверия просочилось что-то другое…

Его глаза, обычно буравящие насквозь, стали скользить по мне с какой-то лихорадочной, почти неловкой торопливостью.

Он смотрел на мои растрепанные от шлема рыжие волосы, на моё лицо, наверняка выражавшее полнейшую катастрофу.

И в этом взгляде было не только привычное начальственное оценивание. Там было что-то голодное, настойчивое, тщательно скрываемое за маской раздражения.

Абрамов смотрел так, словно не видел меня сто лет. Или видел впервые. Он даже сделал шаг вперёд, снова пошатнувшись, но теперь уже не столько от удара, сколько, казалось, от собственного порыва.

Его рука непроизвольно дёрнулась, будто он хотел меня схватить за локоть, но он резко опустил её, сжав в кулак у самого бедра.

Эту странную пантомиму уже вовсю наблюдали зрители.

На тротуаре собралось человек пять-шесть. Пара курортников в шлепанцах, бабушка с авоськой, молодой парень с самокатом. Они смотрели на него с открытым сочувствием и ужасом.

Деловой костюм, явно дорогой, теперь в пыли и с дырой, делал его идеальной жертвой несчастного случая.

А их взгляды, переходившие на меня, были полны немого укора: «Вот, молодежь, на своих железяках носятся, людей сбивают!» Одна женщина даже тронулась с места:

– Мужчина, вам помощь нужна? Скорую вызывать?

– Или полицию?

Инстинкт сработал раньше мысли. Гораздо раньше.

Прежде чем я успела осознать всю сюрреалистичность момента – бывшая сотрудница, бывший тиран, южный город, разбитые цветы – моё тело уже бросилось вперед.

Им управляла дикая, животная смесь вины, паники и той самой, въевшейся в подкорку, рабской потребности услужить. Убрать проблему. Сгладить. Ублажить. Чтобы он не смотрел как гневная туча.

Я засуетилась вокруг него, как робот с поврежденной программой.

– Ренат Ильдарович, простите, я нечаянно, дайте я…

Я стала стряхивать с его плеча лепестки, нечаянно оставляя размазанные полосы. Пальцы встретили влажное пятно – то ли грязь, то ли машинное масло.

Он не отстранился сразу. Секунду он просто смотрел на мою суету сверху вниз, и в его глазах читалось то самое привычное, всепоглощающее презрение к любой неорганизованности, к любому проявлению хаоса.

А я была сейчас воплощением этого хаоса.

Потом, медленно, с театральным, леденящим душу спокойствием, он снял пиджак. Движения были четкими, экономичными, будто он был на совещании, а не стоял на проезжей части после падения.

Он поднял пиджак перед собой, развернул его, изучая. Взгляд его стал критическим, доскональным, тем самым, от которого раньше замирал весь отдел.

Задержался на порванном шве на локте, на масляном пятне, на тончайшей паутине царапин по ткани от асфальта.

Его лицо не исказилось от злости. Оно просто окаменело. Потемнело. На нём медленно, неумолимо собралась та самая знакомая туча. Гроза, способная разразиться, от которой хотелось провалиться сквозь землю.

Меня пронзило какой-то странной фантомной болью. Мозгами я понимала, что уже не работала на него. Я уволилась, я уехала за тысячу километров, я отстроила новую жизнь, где не было его голоса, его требований, его уничижительных замечаний. И, особенно, его последней тирады…

Но под этим взглядом, всё это исчезло. Я снова превратилась в ту Злату Васильевну – виноватую, трясущуюся от страха.

Желудок сжался, колени слегка подкосились.

Мне вдруг физически, до тошноты, захотелось отскочить, извиняться, оправдываться, найти способ немедленно исправить ситуацию, лишь бы этот взгляд ушёл.

– П-простите… Простите, пожалуйста! – я поспешно стряхивала с его одежды дорожную пыль, с ужасом разглядывая рубашку, которая была порвана в нескольких местах.

Боже, чтобы купить ему новую, придется продать почку!

Под моими пальцами ощущались твердые, словно стальные, мышцы.

Я никогда раньше к нему не прикасалась, а теперь…

Он железный человек, не иначе! Подняла на него глаза, как затравленный зверек.

– У вас хоть права есть? Куда вы вообще смотрите, когда едете? – резко спросил он.

Взгляд босса сначала метнулся к мотоциклу, а затем остановился на мне. Точнее, на моем декольте. И снова вернулся проблеск чего-то… дикого в его вечно ледяных глазах.

– А вы куда смотрите?! Вот же наглец! – возмутилась я, прикрывая грудь рукой.

Его бровь взлетела вверх, как будто спрашивая: «Разве вы не знаете, что платье с таким вырезом надевают специально, чтобы на него смотрели?»

– Говорите так, будто это я вас сбил, а не вы меня, – заметил он с усмешкой.