— Я просто хотел извиниться. И… — Олег остановился: голос внезапно стал глухим. Он провёл рукой по глазам и несколько раз сглотнул, прежде чем продолжить. — Я самый большой идиот на свете. Ты, может, второй, но тут я тебя всё-таки превзошёл. Не знаю, смогу ли простить себя. Я хотел спросить: а ты сможешь?

Харри протянул руку через стол и положил её поверх руки Олега.

— Вопрос, Олег, в том, существует ли вообще что-то, что ты мог бы сделать, а я не смог бы тебе простить. — Он криво улыбнулся, почувствовав, как натянулся шрам на щеке. — Ты мой мальчик. Это как с выпивкой и влюблённостью. Никакого здравого смысла.

Он сжал руку Олега.

Олег сжал его руку в ответ. Кадык скользнул вверх-вниз.

— А Хельга? — спросил Харри. — Она сможет простить?

Олег кивнул.

— Мы с ней долго разговаривали. Дольше, чем любой наш разговор за очень долгое время.

— Ты рассказал всё?

— Не вдаваясь в лишние подробности, да. Оказалось, пару лет назад у неё тоже был короткий…

— Мне этого знать не нужно, Олег.

Олег улыбнулся.

— Конечно. Я забыл, что ты как Хельга. Если без чего-то можно спокойно обойтись, ты предпочитаешь этого не знать.

— Точно. Твоя мать была такой же. Мозг — раб сердца. Поэтому, если хочешь, чтобы решения принимал мозг, кое-что от сердца лучше скрывать.

— Наверное, верно. — Олег оглядел зал. За несколькими столами мужчины сидели поодиночке и пили. — Скажи. Тебе бывает одиноко?

— Нет, — сказал Харри.

— Нет?

— Мне всегда одиноко.

— Всегда?

— Ничего страшного. Я лучше всего справляюсь один. Когда я с кем-то, хуже всего всегда тому, кто рядом со мной. Я тот парень, которого не стоит пытаться втащить в лодку: я её переверну. Мой совет — позволять таким, как я, плыть к горизонту.

— Немного сентиментально?

— Чересчур сентиментально.

Они улыбнулись друг другу.

— Мама этому совету не последовала.

— Нет. Она вытащила меня в лодку. Она была единственной, с кем я оказался совместим. Но не думаю, что найдётся ещё одна такая. Поэтому, если тебе так повезло, что Хельга…

— Мне так повезло, — сказал Олег. — То, что у нас с Хельгой, с детьми и всем остальным, на самом деле идеально. — Он потёр шею. — Но во мне есть вот эта штука по отцовской линии.

— Когда что-то идеально, тебе нужно это разрушить?

— Да. Что-то вроде того.

— Харри Холе?

Они подняли глаза. Рядом стоял слегка пьяный мужчина, покачивался и глуповато ухмылялся. Большим пальцем указал себе за спину.

— Мы там, за столиком, подумали: может, зайдёшь к нам сделать селфи? Мы тебя пивом угостим.

— Пойдём, — сказал Харри, встал и схватил куртку со спинки стула.

— Вот они обрадуются, увидишь, — невнятно произнёс мужчина и пошёл впереди к столику. Потом заметил, что друзья смотрят куда-то мимо него с досадой. Обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как закрывается входная дверь.

— Меня вызвали в SEFO, — сказал Олег, ёжась в пальто, пока они с Харри переходили Уллеволсвейен.

— Просто держись того, о чём мы договорились, — сказал Харри. — Если спросят о деталях, которых нет в нашей версии, говори, что не помнишь. В таких ситуациях нормально многое забывать.

— Мы не договорились, что говорить о твоём сломанном носе.

— Ты ничего не говоришь, потому что не видел, что произошло. А я, значит, поскользнулся в снегу и приземлился носом прямо на пистолет, который стащил у тебя. Это совпадает и с отпечатком моего тела на снегу, и со следами крови, и с кровью на пистолете.

Некоторое время они шли молча.

— Харри, я…

— Я знаю. Но это не ради тебя. Слышишь? Это ради Хельги и детей. Только пообещай мне: в следующий раз, если первый выстрел попадёт в шею, ограничься двумя, ладно? Кстати, здорово, что попал с первого. Ты в последнее время много бывал в тире?

Олег не ответил.

Харри обнял его за плечи.

— Как насчёт десяти выстрелов по мишени C25 — кто лучше?

Олег попытался пожать плечами под крепкой рукой.

— Это «да» или «нет»? — спросил Харри.

Олег криво улыбнулся.

— Если проигравший угощает свининой с соусом в «Шрёдере».

ГЛАВА 67.

Кристиан Боэнг стоял у окна и смотрел в темноту. Он чувствовал себя старым. Он и был старым. Всегда был. По крайней мере по сравнению с остальными из их компании. Антоном, Робертом, Фелисией, Тимом. Теперь их всех не было. Остались только он и Кнут.

Они делили всё: деньги, пиво, наркотики, женщин. Идеи, сценарии, кинооборудование, время перед камерой и за ней. Но прежде всего они делили мечту. Мечту снять шедевр.

Но режиссировать не могли все, и со временем, конечно, выяснилось, что таланты у них разные. После «Проповедника» все считали, что самым талантливым режиссёром среди них был Антон Вам, но в самой компании знали: это не так. Настоящим режиссёром был тот, кому так и не дали расправить крылья, кого предали все, когда это действительно имело значение. Они струсили, и теперь все заплатили цену. Все, кроме того единственного, кто остался.