Строганова надела свои драгоценности, открыла ридикюль и вскрикнула. Письмо Браццано, которое было дано для передачи Жанне, все обуглилось и развалилось на куски.

При виде превратившегося в пепел письма, сын Строгановой замычал и заерзал на своем стуле.

– Закройте рот, вытритесь, примите человеческий облик и отвезите вашу мать домой, – сказал повелительно и грозно Иллофиллион. – Бойтесь ослушаться моего приказа. И помните только об этой минуте, а не о страхе перед Браццано. Вы еще молоды и можете поправить все, что по своей наивности наделали в жизни. Я верю, что вы можете еще стать честным человеком, а не низкопробным негодяем. Помните же о том, что с вами здесь произошло, о своем теперешнем состоянии, и желайте вырваться из рук шарлатана, наложившего на вас и вашу мать свои гипнотические путы, – говорил Иллофиллион, пристально глядя на несчастного юнца.

Через некоторое время мать и сын вышли, я помог Хаве убрать весь оставшийся от мнимых драгоценностей хлам, умылся и возвратился к Иллофиллиону. Мы все вместе поднялись к Жанне.

Она продолжала спать. Дыхание у нее было ровное, и Иллофиллион, наклонившись над нею, сказал нам, что жар у нее спал.

Он ничего не рассказывал нам о произошедших событиях, а я ни о чем не спрашивал. Меня очень интересовало, где находятся дети Жанны, так как в их комнате царила тишина.

– Хава, Левушка останется подежурить возле Жанны, а мы с вами съездим за детьми, которых Анна устроила пока в своем доме. Кстати, Левушка, я еще днем хотел тебе сказать, что вернулся капитан. Я видел его. Он сейчас хлопочет по делам, но обещал мне к восьми часам прийти сюда. Я не сомневаюсь, что он сдержит слово, и тебе будет радостно встретиться с нашим милым другом. Я не накладываю вето на твой язык, Левушка; напротив, ты окажешь мне большую услугу, если расскажешь капитану все, что произошло за это время. Милый он человек, спешил бог знает как, чтобы иметь лишний день в своем распоряжении в Константинополе и провести его с нами. По расписанию он будет стоять здесь дней пять. Дождитесь с ним моего возвращения. Ты, бедный мой мальчик, давно ничего не ел. Ну, зато пойдем к кондитеру, и я преподнесу тебе «Багдад» в лучшем виде.

– Дорогой Лоллион, я готов ничего не есть и не пить еще два дня, только бы не видеть ни вас, ни Ананду печальными и такими утомленными. Что бы я не дал, чтобы облегчить вам жизнь, – прошептал я, повиснув на шее дорогого друга и еле сдерживая слезы.

– Вот так храбрец! Это где же видано, чуть ли не плакать взрослому мужчине? – вдруг услышал я рядом с собой голос Хавы. – Извольте поддерживать свою репутацию весельчака, а то вы заставите мои глаза изливать потоки слез. – Она смеялась, но я уловил в ее смехе не горечь, но что-то особенно меня поразившее, чему я не мог подыскать определения.

Я удивленно посмотрел на нее и сказал:

– Если сэр Уоми спросит меня еще раз: «Как смеется Хава?» – то я ему скажу, что в ее смехе звенит не хрусталь, а звук разбитой фарфоровой вазы.

– Боже мой, господин Следопыт, я вас умоляю не давать такого чудовищного определения моему смеху, – запротестовала Хава. – Уж лучше скажите ему, что смех чернокожих негармоничен вашему слуху.

– Этого я сказать не могу, потому что мой великий друг Флорентиец однажды объяснил мне, что у всех людей кровь красная, а Иллофиллион научил меня понимать, что такое любовь к людям. Я равен вам, как и вы мне, по нашим правам на жизнь и труд. Как же я могу сказать, что между нами не может быть гармонии? Я могу подслушать боль вашего сердца и молчать о ней, но не могу выключить себя из той атмосферы, в которой оно жалуется мне, когда вы смеетесь.

Хава развела руками и повернулась к Иллофиллиону:

– Помилосердствуйте, Иллофиллион. Этот мальчик меня без ножа режет.

Иллофиллион весело засмеялся, потрепал меня по плечу и сказал Хаве:

– Скорее, пожалуйста, я хочу вернуться до девяти часов. Я очень рад и могу сказать только одно: устами младенцев глаголет истина.

Хава молча накинула пелерину, они вышли, я запер двери и остался один в магазине.

Странная игра мыслей заставила меня думать о пологе постели Жанны. Мне определенно стало казаться, что он предназначался Анне, что сэр Уоми привез его для нее и что сам он ехал сюда в связи с чем-то, очень большим и значительным для ее жизни. Его слова об Индии, о том, что теперь для нее нет надежды туда уехать, – все говорило мне, что в жизни Анны должны были произойти крупные изменения. Но она сама сделала что-то не так, чем подвела не только себя и Ананду с его дядей, но и сэра Уоми и Али.

«Если так трудно удержаться на высоте таким большим людям, как Анна, то как же пробираться по жизненной тропе такому юнцу, как я? – мелькало в моей голове. – И что могло разбить сердце Хавы? Почему нет в ней полной удовлетворенности жизнью, хотя она живет в непосредственном общении с сэром Уоми?» – все думал я, перескакивая от одного образа к другому.