Он долго что-то обдумывал, потом повел меня наверх и вытащил из особого шкафа блюдо. Оно было фиолетовое, все гладкое, с узким золотым ободком, и в середине его была женская фигура на белом фоне, с младенцем на руках. Черные косы лежали по плечам на оранжевом хитоне; черные глаза, как живые, смотрели на меня. Дивные руки держали кудрявого золотоволосого мальчика.

– Господи, да уж не с Анны ли это рисовано? – чуть не крикнул я.

Хозяин повернул блюдо обратной стороной, показал дату – 1699 год.

За вторым блюдом он полез куда-то еще выше, прося меня подождать. Я был в восхищении и отчаянии. Какое-то благоговение наполнило меня, я так хотел подарить Ананде это блюдо, живопись на котором напоминала лучшую миниатюру с Анны. Но не будет ли дерзостью мой подарок? Будет ли он понят как чистейший дар моей восхищенной души?

Вернувшийся хозяин нес хрустальное блюдо, переливавшееся всеми цветами радуги. Грани ее сверкали, точно драгоценные опалы.

– Венеция, – сказал он, подавая ее мне. – Это старый принц куплено. А это – Флоренция, – ткнул он пальцем в фиолетовое блюдо. – Тоже старо. Кардинал покупал.

– Это, верно, очень дорого, – сказал я со страхом.

Он усмехнулся и сказал:

– Пишет друг – с тебя взять сколько можно мала-мала. Меньше сто рублей не будет. Если даришь принцу, как пишет здесь, – опять ткнул он в записку кондитера, – надо платить. Подожду, если сейчас нету.

Я радостно отдал половину стоимости и обещал завтра занести остальное.

– Отдавай кондитерская, он перешлет, а я ему отошлю блюда сам сегодня вечером. Пишет – надо молчать. Хорошо.

Капитан уже ждал меня внизу.

– Ну вот, вы меня покинули, Левушка, я вам и не покажу перл, нечто совершенно изумительное, что я здесь нашел. И как кстати! – сказал воодушевленный капитан.

– Вот хорошо-то! У каждого из нас будет своя тайна. Только, чур! Не выспрашивать! – ответил я.

Должно быть, я сиял не меньше самого капитана, так как он вторично с удивлением на меня посмотрел, но ни о чем спрашивать не стал.

Мы вышли из магазина, капитан уносил свою тайну в кармане, мои же тайны оставались в лавке, надо было только заказать к ним фруктов, что мы очень скоро и сделали, велев их доставить завтра к трем часам дня в кондитерскую.

По дороге домой я просил капитана ни слова никому не говорить о сладостях и фруктах, так как они предназначались для Ананды. Я сказал, что хочу поставить их в его комнату к его приезду. Капитан, казалось, был очень разочарован.

– А я-то думал, что все это для Анны. И моя тайна была связана с угощением, – огорченно сказал он.

– Об Анне позаботится князь, да и ест она, как воробей. Не стоит и хлопотать ради этого, – утешал я его.

Он рассмеялся и спросил меня, не на львиный ли аппетит заказал я свои тайны для Ананды.

– Ну, ведь и львы бывают разные. Я ведь тоже Лев. Надеюсь, хватит и львам, и принцам, и мудрецам, и воробьям, – ответил ему я, снова размышляя, тактично ли я поступил и одобрил ли бы меня Флорентиец.

– Как говорят у нас во флоте, вы занятный мальчишка, Левушка. Жаль, поздно ехать за город за цветами. Но все же зайдем сюда, я вижу белую сирень, – сказал капитан, взяв меня под руку и направляясь в огромную, прекрасную оранжерею.

Он выбрал два деревца белой сирени. Я пожалел, что беден и не могу купить такого же деревца темной фиолетовой сирени, чтобы украсить ею комнату Ананды. Я решил попросить об этом Иллофиллиона. Но, вспомнив вдруг о деньгах, подаренных мне Али-молодым, я тут же пожелал купить довольно большое деревце с огромными темно-фиолетовыми душистыми кистями крупных махровых цветов.

Капитан улыбнулся, но чуть не выронил бумажник из рук, когда услышал просьбу прислать мне дерево завтра.

– Левушка, – сказал он, – я буду молчать обо всем. Но скажите мне, почему вы так чтите этого человека?

– Я не сумею вам объяснить этого сейчас. Но, если после игры Анны, вы повторите свой вопрос, мне будет легче объяснить вам мое благоговение. Это не одно преклонение перед ним. Это понимание целого пути его страданий и любви, претворенных им в свет для людей.

Уже смеркалось, когда мы подошли к дому. Вскоре мы втроем встретились за обеденным столом, и я снова ощутил, как мне недостает Иллофиллиона. Я был рассеян, отвечал на обращенные ко мне вопросы невпопад и все думал, где Иллофиллион, чем он занят и скоро ли они приедут с Анной.

После обеда мы прошли в зал, передвинули рояль, чтобы он стоял приблизительно так, как в зале у Анны, и поставили белую сирень с таким расчетом, чтобы она пианистке не мешала, но чтобы вместе с тем она могла ею любоваться. Принесли еще немного роз; капитан с князем хлопотали, устраивая в другом конце зала чайный стол. Я ничего не хотел больше делать: я ждал Иллофиллиона, ждал Анну, ждал музыку с таким напряжением, что не мог ни минуты оставаться спокойным на одном месте.