Странный бледный громила не ворвался внутрь. Он стоял на крыльце, в полутьме был виден только его огромный силуэт. Чуть поодаль виднелись фигуры ещё нескольких лиходеев с топорами – каких-то угловатых, растрёпанных, как бродяги. Но они тоже стояли неподвижно, будто ждали чего-то.

В этой тишине отчётливо разнёсся звук приближающихся шагов – тяжёлых, грохочущих, явно от копыт. Они сопровождались странным бряцаньем, в котором сочетался металлический звон и перестук каких-то костей или деревяшек.

Дверной проём вдруг заслонило что-то огромное, едва протиснувшееся внутрь. От вида этого существа у всех перехватило дыхание – сдавленные крики так и замерли в глотках. Неторопливый топот копыт по каменному полу церкви казался оглушительным.

Огромный косматый зверь с разлапистыми оленьими рогами, в которых вросли вкрапления светящегося голубоватого эмберита. Такие же светящиеся, источающие эдру пятна причудливыми волнистыми линиями разбегались по его морде и передней части туловища. Морда тоже была похожа на оленью, но вот очертаниями зверь больше напоминал быка или матёрого лося – мощная косматая грудь, толстые, как молодые деревца, ноги, увенчанные твёрдыми чёрными копытами. Чёрные глаза светились изнутри, тоже источая эдру, вьющуюся в воздухе, как струйки пара.

Это существо нагрянуло прямиком из страшных таёжных баек. Могучий царь зверей, способный вызывать гром ударами копыт. Скрытный, избегающий людей. Но страшный в гневе, если нарушить его покой.

Индрик!

Но ещё страшнее и удивительнее было даже не явление мифического зверя, а то, что морду его пересекала кожаная сбруя, а на спине восседала наездница. Ей пришлось пригнуться, когда скакун проходил через дверную арку, но потом она снова выпрямилась, восседая прямо и гордо, как королева.

Впрочем, корона у неё как раз имелась – шаманская, из лосиных рогов, украшенная золотыми кольцами и длинными нитями, свисающими с головы, как волосы. На нитях этих были нанизаны резные костяные и деревянные бусины, перемежающиеся с золотыми фигурками. Они постукивали и позвякивали, когда она двигала головой. Длинный полог её рыжевато-серого мехового плаща по низу тоже был украшен похожими костяными и деревянными амулетами.

Несмотря на мороз, под плащом она была одета лишь в длинное льняное платье с вышивкой, перетянутое на талии широким, в две ладони, кожаным тиснёным поясом, больше похожим на корсет. Само платье довольно простое, похожее на языческий наряд невесты. Но поверх него, притягивая взор, искрилось богатое золотое ожерелье. Даже не ожерелье – а будто целая рубаха из чистого золота, сплетённая из затейливых плоских амулетов, соединённых цепочками. Нижняя её часть была неровной, свисала длинной золотой бахромой, тоже позвякивающей при ходьбе. Центральный золотой амулет – большой, как тарелка – был выполнен в виде солнца с извилистыми лучами. Но в центре его зияло неровно проделанное отверстие, в котором чернел кусок ледяного эмберита – как драгоценный камень в нелепо-огромной оправе.

Прихожане, замершие прямо в тех позах, в которых их застало вторжение, неотрывно следили за странной наездницей.

Громадный индрик, глухо грохоча копытами, прошагал к алтарю. Его силуэт был окутан белой морозной дымкой, и впущенный с улицы воздух тут был не при чём. Похоже, сам зверь и его наездница источали холод. На полу – там, где ступали копыта – оставались пятна белой, исходящей паром изморози.

Когда она вышла в круг света рядом с алтарём, стало, наконец, видно её лицо.

Кто-то в толпе ахнул, кто-то выругался. В другом конце зала испуганно запричитала старуха. В гулкой тишине церковного зала отчетливо зашелестели шепотки.

– Да она… мёртвая?

– И то верно… Не дышит.

– И морда вся в инее.

– Стылая!

Слово это прозвучало громче остальных, и все невольно оглянулись на говорившего. Даже сама шаманка повернула голову.

Лицо её – молодое и когда-то, похоже, очень красивое – сейчас действительно было синюшно-белым и местами покрытым не то инеем, не то просто налипшим снегом, который не таял. Черты лица заострились, бледные губы сжались в линию. Глаза застилали странные бельма, больше похожие на тонкий слой льда на лужах.

Жуткая дева остановила своего скакуна прямо у алтаря, в паре шагов отца Михаила. Священник не дрогнул. Он продолжал стоять, глядя ей прямо в глаза. Хоть для этого и приходилось запрокидывать голову.

Шаманка разомкнула губы и вдруг протяжно вдохнула. Звук получился странный – будто засохшие кузнечные меха раздувают. Голос на выдохе тоже звучал неестественно – какой-то сухой, хриплый, с натугой выдавливаемый изнутри. Словно она заново училась говорить после очень долгого молчания.

– Почему… вас… так мало?

– Изыди, ведьма! – гневно выкрикнул отец Михаил и взмахнул кропилом.

Брызги святой воды разлетелись широким веером, окатили Стылую. Часть их попала прямо на лицо, но на нём не дрогнул ни один мускул.

– Где… – прохрипела страшная гостья. – Остальные?

– Тебе до них не добраться! Изыди, именем господа!

Углы губ шаманки изогнулись в жутковатом подобии улыбки.