Пуласки обошёл все комнаты, давая атмосфере просочиться в себя. В доме громоздилось столько хлама, что хватило бы наполнить несколько прилавков на блошином рынке. Витрины-наборники, вазы, статуэтки кошек, картинки, салфеточки и всевозможные пёстрые кичевые безделушки.

В подобии мастерской, среди живописной утвари, высились два больших деревянных мольберта с натянутыми холстами. То, что на них уже проступало, едва угадывалось, но, судя по замыслу, должно было превратиться в абстрактные пейзажи в духе Дали.

В прачечной, помимо сушилки и стиральной машины, обнаружился пустой и начисто вымытый кошачий лоток с надписью «Синдбад». Пуласки вытянул шею, повертел головой. Кошкой не пахло — и тут он вспомнил: сестра Хелене упоминала, что кот Алейны недавно умер.

Он огляделся и наконец заметил в нижнем углу матовой стеклянной двери, выходившей в сад, вмонтированный кошачий лаз. Присев перед ним на корточки, постучал пальцем по дверце. Та с лёгким стуком закачалась туда-сюда. Никакого датчика. Чуть наискось над лазом находилась ручка. Человек-гуттаперча с метровыми руками, пожалуй, и сумел бы дотянуться и нажать на неё, но Пуласки сомневался, что подобные циркачи существуют. А любой инструмент непременно оставил бы следы.

Затем он подошёл к ванной, остановился на пороге и заглянул в тёмное помещение. Положение тела было обведено мелом; тёмно-красные брызги засохли на плитке, на силиконовых швах, на стеклянной перегородке, на латунной арматуре и даже на потолке. Алейна, должно быть, за считаные секунды потеряла невероятно много крови.

Что она чувствовала в последние мгновения? Узнала ли нападавшего? Понимала ли вообще, за что на неё напали? Молила ли о пощаде?

Пуласки уставился на сливное отверстие — оно всё ещё отливало медной краснотой.

К тому же воняло калом и мочой. «Красивого покойничка», как любят выражаться в Вене, в его ремесле не бывает — по крайней мере, на месте преступления он такого ни разу не видел. Скорее наоборот. Зрелище всегда было унизительным: уже спустя короткое время верхняя сторона тела бледнела — кровь отливала вниз, — а на нижней проступали синюшно-багровые трупные пятна, сфинктер расслаблялся, и кишечник опорожнялся.

Пуласки открыл фотографии с места преступления на телефоне, что в латексных перчатках оказалось задачей не из лёгких. В конце концов ему всё же удалось увеличить один из снимков. У Алейны зияли глубокие колотые и резаные раны на ладонях и предплечьях. Она не пыталась переходить в контратаку — только защищалась, пробовала спастись.

— Нет, не так, — поправил себя Пуласки вполголоса. — Она сопротивлялась — и хотела ударить!

На рукоятке душевой лейки, видневшейся на заднем плане снимка, остались её кровавые отпечатки пальцев. Очевидно, она собиралась пустить её в ход. А может, и пустила. Но, к сожалению, без толку. Это лишь лишний раз говорило о том, с какой жестокостью действовал убийца.

Нимайер или Килиан? Или кто-то совсем другой? Подручные Касема? Бывшая сожительница Килиана, тайком вернувшаяся в Вену именно ради той самой ночи?

Инстинктивно Пуласки не хотел окончательно вычёркивать Килиана, хотя Эвелин и Фло к этому моменту уже были убеждены в его невиновности. Но смутное внутреннее чувство подсказывало ему: с этим человеком что-то не так.

Пуласки отвернулся и принялся осматривать остальную часть дома. Повсюду виднелись следы порошка, кистей и плёнок, оставленные дактилоскопистами. После недолгих поисков в угловом шкафу гостиной ему попалась узкая папка с документами по иску Мартина Килиана и расследованию обстоятельств смерти его дочери. Алейна собрала всё, что имело к этому делу хоть малейшее отношение.

Сама папка тоже была обработана порошком — значит, её проверяли на отпечатки. Содержимое, видимо, показалось криминалистам не столь существенным: иначе документы забрали бы с собой.

Пуласки опустился на диван и принялся перелистывать страницы. В основном это были газетные вырезки, адвокатские письма, повестки и расписания слушаний. Никакой взрывоопасной начинки. Но затем он наткнулся на прозрачный файл, в котором лежал конверт, адресованный клинике Бормана, а в нём — рукописное письмо Мартина Килиана.