— Нет, серьёзно, отличная работа, — мягко повторил Килиан. — Очень профессионально.

— Я хотела предупредить вас о людях Касема. Он собирается убить вас, прежде чем покинет страну! А вы что — подкарауливаете меня здесь, идиот?

— У вас талант. Снимаю шляпу. — Он словно пропустил её слова мимо ушей. — Если вспомнить, какой была моя самая первая серия… — С улыбкой он снова провернул в руке кочергу. — Вы её, случаем, не слушали? — И приглушил свет в гостиной.

Она молчала. Полумрак и однообразный шорох дождя, изредка прерываемый далёкими раскатами грома, делали всю сцену ещё более гнетущей.

— Ваш первый подкаст? — наконец растерянно переспросила она. В горле саднило. — Нет.

— Я был мальчишкой и пошёл с родителями в Пратер. Уже стемнело — около девяти вечера. Мы катались на колесе обозрения. Отец был болен… — Килиан постучал пальцем по виску. — …только я тогда этого ещё не знал. Знал бы — ни за что не сел бы с ним в кабинку. А так — мне пришлось своими глазами смотреть, как он во время аттракциона зарезал ножом мою мать, а потом вскрыл себе вены. От запястья до локтя. Медленно, очень медленно. На лице — ни единой эмоции. А после встал спиной ко мне у окна.

У неё пересохло во рту.

— Это… мне очень жаль.

Килиан безразлично скривился.

— Мне было одиннадцать. У меня был день рождения. Я мог бы предотвратить и убийство, и самоубийство, но меня будто парализовало. Сидел, вжавшись в стенку, оцепеневший, и мог только смотреть, как всё это разыгрывается у меня перед глазами. Что произошло на самом деле, я понял уже потом, много позже.

— Это, наверное, было ужасно. Вы проходили терапию?

— Терапию? Любопытно, что об этом спрашивают первым делом. Нет. — Он улыбнулся. — Я попал в детдом, а потом — в приёмную семью. Сейчас, вероятно, вы думаете, что приёмная мать меня била, а приёмный отец насиловал, и потому я превратился в безумного монстра. Но нет! Оба были ко мне добры. Я рос в любви и заботе. Вот только картинки той кабинки никак не выходили у меня из головы.

— Есть хорошие психотерапевты, которые…

— Думаете? — оборвал он. — Обычно катание в кабинке длится всего четыре минуты. Если кто-то выходит и заходит, выйдет и все десять. Но когда наша кабинка пошла вниз и обслуга разглядела, что внутри стоит убийца с окровавленным ножом, колесо остановили — буквально в нескольких метрах от земли — и вызвали полицию.

— Разве они не видели, что в кабинке ребёнок?

— Конечно видели. Только страх перед опасным убийцей оказался у них сильнее, чем капля смелости и гражданского мужества. — Его взгляд на мгновение ушёл куда-то вдаль. — Уже не скажу точно, сколько именно я просидел там, наверху, запертый с отцом, — но мне это показалось мучительной вечностью. Вечностью, в которой я был обречён смотреть, как он медленно истекает кровью. Рядом с трупом моей матери.

— Вам он ничего не сделал?

Килиан повёл уголком рта.

— Может, и хотел, но, видно, не смог себя заставить. По крайней мере, так я это себе объясняю — я уже не помню, что именно он говорил. И говорил ли вообще. Эти минуты для меня — белое пятно.

— Мне ужасно, ужасно жаль, — растерянно сказала Эвелин. — Есть способы помочь вам…

— Да, охотно верю. Но знаете, что стало для меня настоящей травмой? То, что у людей нет гражданского мужества. Каждый смотрит сначала только за себя — и я очень рано усвоил: на других рассчитывать нельзя. — Он помедлил. — Много лет спустя именно это и стало темой моего первого выпуска. Так я перерабатывал случившееся.

Эвелин сглотнула.

— Почему вы просто не остались подкастером? Успешным специалистом по true crime, разбирающим нераскрытые дела. Вместо этого вы сами стали убийцей… серийным убийцей.

— Да, как же это так вышло, госпожа доктор? — Он улыбнулся. — После смерти нашей дочери мы с Яной начали ходить к психотерапевту и даже довели лечение до конца. Сумели похоронить прошлое. Смотрели вперёд, справились со своими бедами, и она снова забеременела. У нас всё по-настоящему налаживалось. А потом — этот поход в театр. — Лицо его изменилось, стало злым, исполненным ненависти. — Аль-Рашид просто не могла оставить нас в покое! — выдавил он. — Она преследовала нас, снова разрывала едва зажившие раны — лишь бы самой почувствовать себя лучше.

— Кто устроил пожар в театре?

— Не знаю. И мне всё равно. Я знаю только, что видел собственными глазами: как люди расталкивали друг друга, как затаптывали один другого. Как в панике повалили декорацию, которая перегородила путь к выходу. Я уже стоял в коридоре снаружи. И ещё несколько человек. Вместе мы могли бы спасти остальных, но они просто сбежали. — Он посмотрел на Эвелин из-под насупленных бровей. — Как часто бывает в жизни, эгоизм одиночки победил рассудок толпы… — Он умолк.

— Как тогда, когда кабинку остановили, потому что людям было страшно.

Он не ответил.