У входа меня встретила худощавая белая женщина с короткими седыми волосами и очками-полумесяцами. Она была одета в лиловые оттенки в стиле твидовых хиппи, который переняли многие, кто прошёл через контркультуру 70-х благодаря дорогому образованию и семейному гнезду в сельской местности. Увидев меня, она замешкалась.

«Констебль Грант?» — спросила она.

Я представился и показал ей свое удостоверение — мне кажется, некоторых это успокаивает.

Она с облегчением улыбнулась и пожала мне руку.

«Маргарет Шапиро, — сказала она. — Я управляющая недвижимостью в Вест-Хилл-Хаусе. Насколько я понимаю, вас интересует наше проникновение».

Я сказал ей, что, по моему мнению, это может быть связано с похожим делом.

«Мы обнаружили книгу, которая, по нашему мнению, могла быть украдена из этого дома», — сказал я. «Насколько я понимаю, ваши данные о том, что именно было украдено, неполны».

«Неполный?» — спросил Шапиро. «Это один из способов сказать. Лучше поднимитесь и посмотрите».

Она провела меня через парадную дверь в коридор с белыми оштукатуренными стенами и светлым деревянным полом. Слева и справа были две двери, обе были странно меньше стандартных — словно съежились после стирки.

«Комнаты для прислуги», — сказал Шапиро. «И то, что должно было быть главной кухней».

Но после Второй мировой войны полная занятость положила конец культуре обслуживания, и семье Штромберг пришлось довольствоваться женщиной, которая приходила и «убиралась» за них три раза в неделю. Помещения для прислуги превратились в квартиры, и миссис Штромберг была вынуждена готовить сама.

Доступ в главный дом осуществлялся по красивой железной винтовой лестнице со ступенями из красного дерева.

«Тусковато, не правда ли?» — сказала Шапиро, которая, очевидно, в своё время проводила здесь пару экскурсий. «Штромберг обнаружил, что для того, чтобы внести в дом большую часть мебели жены, ему пришлось придумать хитроумную систему блоков на первом этаже, чтобы поднять её наверх».

Мне бы определенно не хотелось нести шкаф по этой лестнице — даже если он упакован.

Наверху было удивительно похоже на квартиру в муниципальном доме, только больше и с более дорогой мебелью. Те же низкие потолки и комнаты странных пропорций — длинная и хорошо освещённая, но такая узкая, что в ней едва хватало места, чтобы поставить неудобные стулья Марселя Брейера вокруг обеденного стола, крошечная кухня и узкие бежевые коридоры. Кабинет Штромберга, как я заметил, был гораздо более пропорциональным. Госпожа Шапиро рассказала мне, что он сохранился в том же виде, в каком Штромберг оставил его утром 1981 года, когда лег в больницу на плановую операцию и больше не вернулся.

«Рак кишечника», — сказала она. «Потом осложнения, потом пневмония».

Стена за большим тиковым столом была уставлена простыми металлическими кронштейнами и сосновыми книжными полками. На ней стояли коробки с папками с маркировкой RIBA, фотоальбомы в переплётах из кожзаменителя, стопки экземпляров журнала «The Architectural Review» и удивительное количество чего-то похожего на учебники по материаловедению. Большие толстые книги формата А4 в синих и фиолетовых обложках с академическими логотипами на потрескавшихся корешках. Я показал их мисс Шапиро.

«Он был известен своим новаторским использованием материалов», — сказала она.

Его эмалированный стол для рисования из стали и дуба имел элегантные линии 1950-х годов и был расположен так, чтобы на него падал свет из окна, выходящего на юг. Картина на стене над ним привлекла мое внимание – акварель и карандашный набросок обнажённой чернокожей женщины. Женщина была изображена согнутой, руки на коленях, её тяжёлая грудь свисала между руками. Лицо было грубоватое, с огромными глазами и пухлыми губами, и она была повёрнута так, что смотрела за пределы картины. Мне показалось, что это почётное место напротив стола выглядит немного грубо и схематично.

«Это оригинал Ле Корбюзье, — сказала миссис Шапиро. — Жозефины Бейкер — знаменитой танцовщицы».

Мне она не очень-то напоминала Жозефину Бейкер, особенно с этими огромными мультяшными губами, плоским носом и вытянутой головой. Что ж, это был быстрый набросок, и, возможно, старик Корбюзье слишком увлекся её грудью. Ступни, правда, были сделаны хорошо — пропорциональные и детальные — возможно, он просто не очень хорошо рисовал лица.

«Это ценно?» — спросил я.

«Стоимостью около трех тысяч фунтов», — сказала она.