Она не предложила мне чаю, когда впустила внутрь, что всегда плохой знак. Согласно PNC[115], два года назад её направили на принудительное лечение по Закону о психическом здоровье, но отпустили после двадцативосьмидневной психиатрической оценки. Также у неё были многочисленные аресты и предупреждения за магазинные кражи и мелкие правонарушения. Обычно люди, которые контактировали с уголовной системой более трёх раз, перестают предлагать случайным полицейским чай. Но можно надеяться.

— О да, — сказала Зои.

Пот начал прилипать её волосы ко лбу, но она не сделала никаких движений, чтобы открыть окна и впустить ветерок. Моя шея начала потеть в ответ. Пахло разогретым в микроволновке рисом.

— Я хотел бы поговорить о 2002 годе, — сказал я. — Когда тебе было одиннадцать и ты сбежала из дома.

— О каком именно разе ты говоришь? — спросила она.

— О том, в августе, — сказал я. — Ты часто сбегала в детстве?

— Не до того, как мама сбежала первой, — сказала она. — Мне тогда было девять.

— Ты пыталась последовать за ней? — спросил я.

Она вздрогнула и впервые посмотрела прямо на меня — её глаза были прекрасного орехового цвета. Я был не только уверен, что она унаследовала их не от отца, но и почти уверен, что видел в одном из отчётов, что они указаны как голубые.

— А ты сбегал? — спросила она.

— Каждый сбегает хотя бы раз в жизни, — сказал я.

— Почему ты сбежал? — настойчиво спросила она, и когда она это сказала, я почувствовал странный трепет, похожий на биение крыльев мотылька о стекло. Слабое эхо того ощущения, которое возникает, когда кто-то сверхъестественный пытается на тебя повлиять — и поверьте мне, каждый, кого я встречал до сих пор, пробовал это сделать хотя бы раз.

— Почему я что сделал? — спросил я, чтобы выиграть время.

— Сбежал, — сказала она, и трепет повторился.

Практик может имитировать этот эффект, но это нелепо сложное заклинание, так что я предположил, что это было бессознательное явление. Фейри часто расточительны в своём обаянии, и я предполагаю, что они используют его так же неосознанно, как юные леди свои прелести — так говорит Виктор Варфоломей, который, хоть и тупица и мудак, меня ещё не подводил.

— Мой отец был героиновым наркоманом, — сказал я. — Иногда жизнь с ним была похожа на жизнь с ходячими мертвецами — поэтому мне пришлось уйти.

— Хочешь чаю? — спросила Зои.

— Вот что, — сказал я. — Ты сделай чай, а я помою посуду.

Я пришёл как раз вовремя — ещё двадцать четыре часа, и Агентство по охране окружающей среды объявило бы раковину Участком Особого Научного Интереса и отказало бы нам в доступе. Я ненадолго задумался о том, чтобы взять метлу и смести паутину по углам, но вы не получите от меня полного «Студии Гибли»[116] без солидного аванса.

Одноразовый телефон пиликнул, пока я вытирал посуду. Еда здесь отвратительная.

Это должно было быть упоминание о больнице. Пыталась ли она сказать мне, где находится? Зачем она мне пишет? Она тянется или пытается ввести в заблуждение?

— Девушка? — спросила Зои, когда увидела, что я смотрю на телефон.

— Коллега, — сказал я не подумав и ответил. Ты сама виновата.

У Зои Томас была фотография себя до инцидента, портрет головы и плеч в школьной форме. На ней она криво улыбалась в камеру, слегка склонив голову набок, как будто спрашивая о смысле всего предприятия. Снимок был достаточно большим, чтобы я мог разглядеть, что её глаза были голубыми. Я поднял взгляд от фотографии и увидел, что Зои смотрит на меня.

— Твои глаза… — сказал я. — Когда это случилось?

— В ночь, когда я сбежала, — сказала она. — И знаешь что? Мои родители даже не заметили.

— Думаю, тебе лучше рассказать мне, что случилось, — сказал я, и она рассказала. За чаем и печеньем.

Даже когда она была маленькой, ей нравилось выходить ночью — особенно когда была луна.

— Это лучшее, что есть в деревне, не так ли? — сказала она. — Все эти звёзды.

Я спросил, не танцевала ли она голая, и она странно на меня посмотрела.

— Нет, — сказала она. — Почему ты спрашиваешь?

— Расскажу потом, — сказал я.

После того, как мама ушла, она стала уходить дальше от дома.

— И это прозвучит странно, — сказала она. — Но я чувствовала, что меня зовут.

Я спросил, слышала ли она когда-нибудь голоса, но она сказала нет — это было больше похоже на чувство. — Хотела бы я слышать голоса, — сказала она. — Это облегчило бы объяснение. Конечно, теперь я понимаю, что это было телепатическое принуждение.

Я боялся спросить, от кого, — но должен был знать.

— От инопланетян, — сказала она мне.

— Инопланетян?

— Я не сумасшедшая, знаешь, — сказала она. — Меня отправляли на принудительное лечение. Они держали меня четыре недели на «оценке», и в конце главный психиатр приглашает меня в свой кабинет, смотрит мне в глаза и говорит: «Ты здоровее меня — иди отсюда».

— Ты рассказывала им об инопланетянах? — спросил я.

— Я, возможно, опустила некоторые детали, — сказала она и макнула печенье в чай.

Определённо здорова, подумал я.

— Так будет справедливо сказать, что тебя ту ночь вызвали?