Солнце уже скрылось за гребнем, и почти стемнело. Поверх кухонного грохота и голосов в баре я различил гул вертолёта, летящего низко и быстро на юг. Поиск сворачивался на ночь.

Я позвонил Найтингейлу и сказал, где буду ночевать. Он спросил, как долго я там пробуду.

— Не знаю, — сказал я. — Но Уэст-Мерсия готовится к долгой осаде — не думаю, что они верят в благополучный исход.

— Понятно, — сказал Найтингейл. — Я распоряжусь, чтобы тебе прислали кое-что из необходимого.

— В моей комнате пара сумок, — сказал я. — Одна под кроватью. Другая должна быть в шкафу.

— Я попрошу Молли отправить их сегодня вечером, — сказал Найтингейл. Это должно было тогда же вызвать у меня подозрения, но не вызвало.

Нас прервал звонок от сержанта Коул, которая сказала, что я могу считать себя свободным, но быть на связи до рассвета, когда поиски возобновятся. Попрощавшись с Коул, я спросил Найтингейла, есть ли у него советы.

— Держи глаза открытыми, — сказал Найтингейл. — И делай всё, что можешь.

В деревне не было уличных фонарей, но света из окон было достаточно, чтобы осветить мне путь вверх по холму. Я прошёл мимо фотографов, всё ещё охранявших вход в тупик, и поднялся к маминому бунгало Доминика. За сетчатыми шторами горел свет, и внутри был слышен телевизор. Я споткнулся о что-то болезненно твёрдое, оставленное на дорожке сбоку от здания, и скорее угадал, чем увидел, коровник — тёмный прямоугольник в темноте. Я осторожно пробирался к его фасаду. Я возился с ключом, когда поднял глаза и впервые увидел небо.

Когда я был совсем маленьким, мама уехала обратно в Сьерра-Леоне с чемоданами, полными подарков, и сундуками, набитыми достаточным количеством «почти новой» одежды, чтобы снабжать филиал Oxfam в течение полутора лет. В качестве запоздалой мысли, и, вероятно, чтобы обеспечить себе дополнительную норму провоза багажа, она взяла меня с собой. Я мало что помню из той поездки, но у мамы есть несколько альбомов, заполненных исключительно моими фотографиями, где я выгляжу по очереди серьёзным и испуганным, когда меня передают с рук на руки бесконечной череде родственников. Одно, что я помню, — это как я смотрел на ночное небо и видел, что его пересекает река из звёзд.

В ту ночь я увидел то же самое — оплётку света, изгибающуюся над моей головой, пока четверть луны плыла по горизонту. На миг мне почудился сладковатый, слегка забродивший запах, и лунный свет обманул меня, заставив думать, что пустое поле за маминым садом Доминика было полно деревьев. Но как только я включил свет в коровнике, они исчезли.

3. Оперативная гибкость

Солнце встало ещё до шести следующим утром. Я лежал поверх пухового одеяла и смотрел, как лучи света пробиваются сквозь щели между шторами и стенами. Всю ночь я держал рацию на подушке рядом с собой и слышал, как поисковые команды поднимаются и стрекочут вместе с утренними птицами. Начался третий день. Девочки по-прежнему не найдены. Я гадал, какого чёрта я здесь делаю.

За неимением кофе я принял душ, и к тому времени, как оделся, Доминик уже прислал сообщение, что едет. Воздух был ещё свежим, но солнце уже высасывало влагу из полей, и не нужно было жевать травинку, чтобы понять: снова будет жаркий день.

Доминик подкатил пять минут спустя на десятилетнем пикапе «Ниссан», перекрашенном в нестандартный хаки, вывалянном в грязи по самые колёсные арки и кое-где щедро от души обработанном кувалдой для придания вида сомалийского «Техникала»[21]. Я поймал себя на том, что разглядываю, нет ли в кузове крепления для крупнокалиберного пулемёта.

— Это парня, — сказал Доминик. — Он купил его подержанным.

— У кого? — спросил я. — У «Аш-Шабааб»[22]?

Доминик посмотрел на меня с недоумением, а затем спросил, понимаю ли я, что такое «кореша».

Я кивнул. Я знаю, что такое кореша — люди из прошлой жизни, ещё до того, как ты принял присягу констебля. Кто-то из них нарушит закон, и кто-то из них будет ожидать, что ты посмотришь на это сквозь пальцы. Если ты не законченный бессердечный ублюдок, найдётся хотя бы один такой, по отношению к которому ты почувствуешь себя обязанным. Кого-то, кого ты готов отпустить на свободу или, по крайней мере, купить ему пинту, когда он выйдет из тюрьмы. У каждого полицейского, которого я знаю, есть такой кореш. Это неудобство, больная мозоль — и, если совсем не повезёт, повод для увольнения.

Внутри кабины сиденья были в заплатках и пахли перегретой собакой.

— Понимаешь, у меня есть один кореш, который нашёл кое-что, возможно важное для поисков, — сказал Доминик, ловко направляя громадный вездеход мимо деревенского зала и на то, что в Херефордшире сойдёт за главную дорогу. — Только я не могу действовать через обычные каналы, потому что она… маленько зависимая.

И кореш.

— То есть, если мы что-то найдём? — спросил я.

— Ты скажешь, что это была твоя идея.

— Моя идея?

— Что-нибудь подходяще-странное.

— Это несколько самонадеянно, тебе не кажется? — сказал я.