Пожилой мужчина с седой щетиной и пышными усами, полностью скрывавшими рот, положил карты на стол и подался вперед, упершись ладонями в короткие бедра: — Джалал Солиман?

Петер сделал пару шагов ближе. — Солиман? Не знаю. Но это тот, чьи отец и дедушка погибли вскоре после крушения самолета Эль-Аль.

Со всех сторон на него устремились взгляды. Мужчина, карауливший дверь в подсобку, словно высматривающая мышь сова, сделал музыку потише.

— Да, это он, Джалал Солиман, — кивнул старик. — И что?

Петер огляделся вокруг. Взгляды устремленных на него глубоких темных глаз сделались еще более проницательными.

— Мы можем поговорить? Я могу прийти попозже, если сейчас мешаю.

Старик поднялся во весь свой рост — от силы метра полтора — и заправил рубашку цвета хаки под кожаный ремень. Бросив пару слов соседу, который сразу же занял его место в игре, он жестом позвал Петера за собой.

— Ну и кто ты такой? — спросил он. Подсобка была заставлена картонными коробками, и Петеру в качестве стула досталась одна из них, наиболее прочная.

Этот шаг он обдумывал много раз. Тот самый момент, когда ему придется расспрашивать незнакомцев с темным прошлым о неизвестных, но смертельно опасных веществах, которые, очевидно, были украдены в агрессивных целях и уже унесли жизни четверых человек, не говоря уже о жертвах самой авиакатастрофы. И при этом он не мог выдать, от чьего имени расспрашивает и что готов предложить взамен за информацию, которая позволила бы найти эти ящики.

Поэтому он решил зайти с совершенно другой стороны.

— Я друг свободного Курдистана. Меня зовут Петер де Бур. — Он протянул руку.

Старик посмотрел на руку с неодобрением. — Я о тебе не слышал. Ты журналист?

— Да. — Петер приподнял брови одновременно со стариком. «В этом вся твоя мужественность», — говаривала его возлюбленная. Самое время было пустить ее в ход.

— Я не разговариваю с журналистами. — Старик собрался было встать, но Петер положил руку ему на колено.

— Сегодня я пришел не как журналист.

— Тогда будь добр, обращайся в официальные инстанции и оставь нас в покое.

— Вам известно, куда делись ящики, которые отец и дед Джалала вместе с приятелями припрятали после крушения?

Морщинки вокруг глаз старика собрались в складки. Его смуглое лицо потемнело еще больше.

— Нет. — Он сбросил руку Петера и поднялся.

— Можете быть спокойны, мне не платят ни израильтяне, ни кто-либо другой! Я просто хочу помочь переправить этот груз достойным людям, которые сумеют распорядиться им с пользой. Разве ваш народ сейчас не прижат к стене? Неужели им не пригодится то, что лежит в этих ящиках?

— Мой народ? — Он указал рукой на дверь в зал. — Вон те люди — мой народ, и это пестрая компания. Тут все собрались. И те, за чьи головы назначена награда, и турецкие иммигранты из Джиханбейли и Коньи, которые живут здесь больше двадцати лет и изъясняются по-голландски лучше, чем на курманджи. И беженцы из тех пяти тысяч деревень, которые турки и солдаты Саддама Хусейна сровняли с землей, и выходцы с севера, попавшие под раздачу после войны в Персидском заливе. Их ты узнаешь по говору. Ты понимаешь сорани?

Не дожидаясь ответа, он продолжил: — Мой народ велик и богат. Нам все под силу. Даже сторонники ДПК — мой народ. Когда этому мелкому недоноску Масуду Барзани наконец отрубят его уродливую башку, мы снова объединимся. Нас двадцать миллионов курдов — самый многочисленный в мире народ, лишенный государства. Курдов больше, чем иракцев, соображаешь? Наша родина больше твоей страны раз в десять, у нас есть нефть, плодородные долины, у нас есть все! — Он понизил голос. — Я не знаю, что отец и дядя Джалала планировали делать с тем, что собрали. Они думали, там обычное оружие, но их, похоже, ждало разочарование. До меня доходили слухи о том, что было в ящиках, но слухи — это ничто. Ты вообще понимаешь, о чем ведешь речь?

В глазах старика читалось презрение, но вместе с тем и любопытство.

— Я говорю о мести, — спокойно и тихо произнес Петер. — О мести за всех погибших в Халабдже, за тех, кто лишился всего и был изгнан из родных мест. И я уверен, что ящики, которые припрятали те люди, помогут вам совершить это возмездие.

— Халабджа! — Он кивнул. Ни один курд, в ком жива память, не мог произнести это имя, не опустив глаза. Тысячи погибших, жертвы цианидных бомб Саддама.

— Верно, — сказал он, глядя Петеру прямо в глаза. — Нам есть за что мстить, но я ничем не могу тебе помочь. Я не знаю, где эти ящики.

— Но вы знаете, что было в ящиках? Они вам что-нибудь рассказывали?