Теперь он твердо знал, что Ирак — далеко не единственный, кто прибегает к грязным методам. Список сомнительных военных операций и беспринципных спецслужб был бесконечен, причем американское ЦРУ со своими изощренными методами и сомнительными целями, среди которых нередко оказывались главы государств, заставляло всех остальных выглядеть жалкими дилетантами.

Так, в 1960 году агенты ЦРУ пытались заразить смертоносными бактериями зубную щетку Патриса Лумумбы, первого законно избранного премьер-министра независимого Конго, и примерно в то же время отправили отравленный носовой платок с монограммой генералу Абдель Кариму Касему, тогдашнему лидеру Ирака. Подобных случаев было множество, но покушения удавались крайне редко. Чжоу Эньлай, Сианук, Хосе Фигерес из Коста-Рики, Папа Док, Фидель Кастро, Шарль де Голль, Че Гевара — все они стояли на пути заговоров ЦРУ, и все попытки провалились. Лишь со смертью Сальвадора Альенде американцы нащупали формулу, которая почти никогда не давала сбоев — организацию локального переворота, и многие страны, включая Ирак, постоянно находились под прицелом этой деятельности.

В целом американская методика сводилась к инфильтрации, подрывной деятельности, превентивной слежке АНБ[61] и шифрованию, тогда как старые добрые силовые методы оставлялись более прямолинейным спецслужбам и полуприватным милитаристским организациям. Иракцы учились у всех подряд, и Рахман — не в последнюю очередь. В его лице мир получил высококлассного и эффективного убийцу.

Сначала его направили в Стамбул, где он безупречно справлялся со своими обязанностями, формируя законспирированные автономные ячейки, а затем выполнял схожие задачи в Австрии и Швеции.

За долгие годы добровольного изгнания он научился ценить блага и удовольствия Запада. Будь его воля, он бы никогда не вернулся в Ирак, где никто не мог чувствовать себя в безопасности, а нищета и инфляция достигли таких масштабов, что месячной зарплаты едва хватало на один обед. Школьники были вынуждены проводить каникулы в военных лагерях, и половина из них осенью не возвращалась за парты. Все больше детей оказывались втянуты в проституцию, продавалось и покупалось абсолютно всё. Жители доносили друг на друга, и каждый, кто мог себе позволить, ходил с оружием. Таковы были реалии.

Если смотреть на вещи трезво, международная блокада Ирака несла за это лишь малую долю ответственности, тогда как львиная доля вины лежала на жестокости и беспредельном цинизме Саддама Хусейна. Но Рахман душил в зародыше любые мысли о брезгливости и беспрекословно исполнял приказы своего руководства. Только это избавляло его от необходимости возвращаться на родину.

В начале 1990 года один из агентов Рахмана перехватил сведения, которые показались весьма многообещающими.

Рахман уже три года безбедно жил в Австрии в собственном таунхаусе с новой женой, которая ждала ребенка, когда один из его палестинских контактов в Израиле сообщил, что израильтяне используют аэропорт Схипхол под Амстердамом для транзитной посадки особых грузовых самолетов авиакомпании «Эль-Аль». Самолеты перевозили грузы спецназначения, прибрать к рукам которые очень хотели как иракцы, так и другие его ближневосточные партнеры.

Эта информация и привела его в Нидерланды. И хотя после многомесячной слежки Рахман так и не выполнил задание, ему разрешили остаться в Бенелюксе, чья знаменитая либеральность часто привлекала противников режима Саддама Хусейна.

Теперь он жил в южном пригороде Амстердама, работая на вольных хлебах со многими ближневосточными клиентами. У него в подчинении было пять человек, не имевших никакого отношения к официальному посольству, симпатичная голландская жена и новорожденный ребенок, и все это его вполне устраивало. Голландия была свободной и тихой страной, ради которой стоило тайно сбежать из Вены от прежней семьи — точно так же, как до этого он бросал свои иракские, турецкие и шведские семьи.

Он вознамерился обосноваться в Голландии насовсем, и не прошло и полугода, как он уже сносно изъяснялся по-голландски — во всяком случае, гораздо лучше, чем в свое время по-немецки в Вене, по-шведски в Стокгольме или по-турецки в Стамбуле.

Жена влюбилась в его суровую внешность и ловкие руки. Она любила его и во всем ему угождала. Она была независимой женщиной, рядом с которой он порой чувствовал себя обычным человеком. Он души не чаял в сыне и жил как добропорядочный голландец.

Рахман был образцом в своем деле. Он действовал быстро, вел безупречную двойную жизнь и никогда ни перед чем не колебался. По крайней мере, именно такое впечатление он производил на своих связных.

Его поношенная и безвкусная рабочая одежда служила лишь маскировкой, благодаря которой в глазах большинства европейцев он сливался с толпой прочих выходцев с Ближнего Востока — они ведь и китайца от японца отличить не могут. Но у себя дома Рахман одевался со вкусом, был обходителен, и все соседи по улице, включая собственную жену, знали его исключительно как приятного и успешного предпринимателя, торгующего тканями и благовониями из Персии.