— Потому что ты, видимо, до сих пор не понял, с какими силами мы с тобой столкнулись. — Де Вирес приподнял бутылочку. — В этом флаконе таллий! Можешь поинтересоваться на досуге, что это такое. Тут не хватает пары капель, и я уверен, твой единоутробный брат — или ты предпочитаешь, чтобы я называл его кузеном? — сможет поведать тебе, как действуют эти капли. — Де Вирес рассмеялся. — Дело в том, что мы подмешали ему этого вещества, а оно для здоровья весьма неполезно. — Он посерьезнел. — Да, мы спешим. Рад, что ты это подметил. Но отныне это означает, что ты будешь беспрекословно выполнять мои приказы. Точно так же, как молчаливый Рахман. Поэтому, Петер, если ты еще раз проявишь непослушание, будь уверен: ты на себе прочувствуешь, что молчание Рахмана может иметь весьма парализующий эффект.

Петер посмотрел на него с презрением. За собственную жизнь он не боялся. «Жизнь — штука пустяковая», — бросил ему когда-то отец. Петеру тогда было всего шестнадцать, и он слепо верил в святость жизни. «Пустяковая штука», — сказал отец. Вероломная усмешка грубияна над единственной по-настоящему ценной вещью, которую когда-либо породила вселенная. Да, те слова ранили глубоко, но в самые тяжелые минуты они же служили утешением. Как сейчас. Разве человек не ищет всегда облегчения? И какое облегчение может быть слаще, чем сбросить с себя бремя ответственности за стремление к тем райским высотам, к которым должна вести жизнь? Зачем к чему-то стремиться, если жизнь — всего лишь пустяк?

Нет, за себя он не боялся.

— Ты больше пальцем не прикоснешься к Мари тен Хаген, — произнес он.

Звонок одного из телефонов на столе прервал взгляд, которым одарил его де Вирес. Тот снял трубку, выслушал сообщение, и лицо его постепенно изменилось. — Сейчас буду, — сказал он. — Передай этой молодой особе, чтобы завтра утром зашла ко мне в кабинет, если только она не решит остаться на вилле.

Он положил трубку и с явным волнением уставился на стеклянный цилиндр лифта, скользивший по фасаду зеркального дворца на противоположной стороне площади. Лифт успел трижды перевезти деловых людей вверх и вниз, прежде чем де Вирес мрачно посмотрел на Петера. — Я должен представить твой набросок плана действий своим нанимателям. А ты пока продолжай над ним работать. Набросок должен быть у меня в четверг, ясно?

— В четверг я никак не успею. Самое раннее — в пятницу.

— В четверг, понял? Мы с тобой свяжемся. А теперь уходи. И не забудь мобильный!

Петер забрал телефон со стола в приемной и заметил, что у секретарши дрожат руки.

Странно для женщины, которая всегда казалась такой ледяной и уравновешенной.

Шелковое платье Хелен гладко облегало ее грудь и бедра, когда она открыла входную дверь. Ее лицо озарилось — то ли от растерянности, то ли от радости.

Петер сразу перешел к делу, невзирая на ее протесты. Он положил ладони на скользкий шелк на ее бедрах, мягко подтолкнул ее в прихожую, обнял за плечи, увлек в гостиную и поцеловал.

Но она почувствовала это. Своим обостренным чутьем уловила, что что-то не так, и этот поцелуй — последний. Упираясь ладонями в его плечи, она отступила на шаг назад и попыталась прочесть ответ в его глазах.

— Я все знаю, — произнес он беспощадно. И к чему было тянуть? Он ведь и сам пользовался такими методами. — Все это время ты была послушной шпионкой Марка де Виреса.

Ее хватка на его плечах усилилась. Уголки ее губ напряженно застыли.

Она оставалась загадкой. Знал ли кто-нибудь хоть что-то о Хелен? Конечно, воротилы нефтяного спот-рынка[44] в Роттердаме хорошо знали ее деловой голос и хватку — они ведь общались с ней ежедневно, и при столкновении деловых интересов она была невероятно заметной и эффективной фигурой. Но знали ли они ее истинные мотивы? Знал ли хоть кто-нибудь, откуда она родом и к чему стремится?

Петер видел ее документы. Они говорили об удивительной приспособляемости. Работает ли она в Багдаде или Венесуэле — разницы, казалось, не было никакой. Не меньше десятка нанимателей превозносили ее договороспособность и преданность в таких невероятно лестных рекомендациях, что невольно напрашивался вывод: этих отзывов она добилась не в самом вертикальном положении тела, как и многие другие женщины с ее внешностью.

Петер встретился с ней взглядом. Ему следовало бы люто ненавидеть ее за предательство. Ненавидеть за все слова, что она шептала ему на ухо. Ненавидеть за беду, которую она помогла на него навлечь. И все же, когда она вцепилась пальцами в его пиджак, он почувствовал лишь жалость.

Она даже не пыталась оправдываться. — У меня не было выбора, я боялась, — прошептала она.

«Я знаю», — подумал он.

— Но я способна любить! — с отчаянной искренностью произнесла она. — Я люблю тебя, Петер. Правда люблю.

Он поверил ей. Она могла любить, если хотела, и, возможно, действительно любила его какое-то время, но теперь это уже не имело значения по многим причинам. — Тогда скажи, что мне делать теперь, когда все зашло так далеко?