— Советую подождать, пока Муссолини и его присные не вылетят из правительства, Адди. А потом мы с вами вместе поедем на ежегодную Festa del Pesca, Праздник персика. Десятки тысяч людей собираются на площадях и в парках, чтобы одновременно фламбировать персики. Это зрелище прекрасно и трогательно. Золотистый свет бесчисленных бренди-огней танцует по фасадам зданий и сияет в улыбающихся лицах празднующих, а аромат всех этих тёплых персиков наполняет ночь. Это впечатление на всю жизнь.

Я сдалась и рассмеялась.

— Я так рада, что вы так и не повзрослели до конца.

— Это участь, которой я изо всех сил старался избежать.

— Итак, я пришла сюда ради огромного куска того орехово-вишнёвого пирога, который мне следовало съесть ещё за ужином. Только не говорите, что какой-нибудь проголодавшийся сыщик добрался до него и теперь мне придётся довольствоваться копчёным персиком.

Шеф поднял оба больших пальца.

— Я был готов к эквиваленту напасти саранчи. Я испёк четыре пирога. Четвёртый до сих пор в безопасности в третьем холодильнике Frigidaire. Если пожелаете, предавайтесь излишеству, пока вас не скрутит в жестоких муках. По какой-то причине этот притворяющийся увечным сыщик перерыл два холодильника Frigidaire, но до последнего так и не добрался.

— Перерыл?

— Как вам известно, содержимое моих холодильников организовано лучше, чем бумаги у адвоката. Всё оказалось не там, где должно быть. Он сидел на центральном острове, ел и оставил после себя беспорядок.

— Если бы кто-нибудь в этой семье оставил после себя бардак, — сказала я, — ему пришлось бы держать ответ. Он бы всё за собой убрал, потому что знал бы, какое наказание полагается за лень.

— И подумать только: начиная с завтрашней ночи по дому будет шнырять ещё больше пинкертоновцев, чем сегодня.

— Скажите об этом Линетт. Она ведь должна была выпускать его, этого голодного симулянта, так что пусть знает, кто именно это был.

Шеф Латтуада пожал плечами.

— Они здесь, чтобы обеспечить вам безопасность. Не хочу, чтобы они чувствовали себя нежеланными гостями, — даже если один из них неряха и лодырь. — Он открыл третий холодильник Frigidaire и вынул пирог. — Могу отдать вам весь целиком и вилку в придачу, чтобы унесли к себе в комнату.

— Вы джентльмен, настоящий друг. Но если вы просто отрежете мне кусок, я налью себе стакан молока. Съем его прямо здесь, у острова, и уберу за собой сама. А вам надо вернуться к себе и хорошенько выспаться. Готовить вам завтра придётся много. Если часть тех же агентов вернётся, вы уже подняли их ожидания — так же, как вновь и вновь поднимали наши.

Он улыбнулся.

— Вы очаровательны, Адди.

— Спасибо. Меня и похуже называли. Я вас выпущу.

— Не нужно. У меня есть старый ключ от старых замков и новый ключ от новых. Надеюсь, на этом история с новыми ключами закончится. У моего отца было столько обязанностей, что на связке висело четырнадцать ключей — слишком много всего надо было помнить. Чем меньше ключей, тем яснее ум и тем лучше жизнь. Спокойной ночи, Адди.

— Спокойной ночи, Луиджи. Я не забуду, что вы обещали свозить меня на Festa del Pesca, когда Муссолини исчезнет.

Рукой он начертил крест над сердцем. Потом вышел через кухонную дверь, запер оба засова, помахал мне через стеклянные филёнки и двинулся по освещённой садовой дорожке к своей квартире.

Если мне когда-нибудь доведётся попробовать амброзию, которой, по преданию, питались боги классической мифологии, я уверена, что и она покажется мне хуже орехово-вишнёвого пирога шефа, увенчанного шариком ванильного мороженого. И далеко не в первый раз я испытала благодарность за то, что, придя когда-то давно к своему нынешнему весу, больше никогда не прибавляла и не теряла ни фунта, сколько бы ни ела или, напротив, как мало бы ни ела. За все годы я задумывалась об этой странной особенности едва ли больше, чем о том, что просто дышу. Точно так же, поскольку я ни разу не болела и не испытала даже простейшей простуды, заботы о здоровье меня не тревожили. Из-за чудовищных уродств, сделавших меня звездой ярмарочных диковин, я никогда не выйду замуж и не рожу детей, никогда не смогу избрать себе обычную профессию и не надену купальник, чтобы провести день на пляже, — а потому я и не трачу времени на фантазии о будущем и на сожаления о том, чего мне не дано. Отрезав себе второй, уже меньший кусок пирога, я с некоторым удивлением поняла, что мои ограничения и отсутствие выбора — одна из причин, по которым я могу настолько очистить разум, что, погрузившись в роман, переживаю его так, словно персонажи и события в нём реальны, и удерживаю всё это в памяти. Я была не готова поверить, что пирог, сколь бы восхитителен он ни был, способен пробудить во мне столь глубокое самопонимание, которого я только что достигла; значит, дело было в шефе Латтуаде и в нашем разговоре.