Девчонки – Гурмыжская, Аксюша, Улита – страшно возгордились, что на их спектакле настоящий художник по гриму, и нагло требовали все внимание им. Но Лиля каждой уделила минут по десять, а с ним возилась полчаса. Шевелюру сделала всклокоченную, жалкую. С губами долго колдовала. Потому что рот, сказала авторитетно, у Пети должен быть вялый, безвольный. А напоследок сказала:

– Типаж, конечно, совсем не твой. Но лучше в пьесе Островского занятость, чем в сериалах с одинаковыми красавцами.

– Я красавец? – расправил плечи.

– Ты лучше, – ответила убежденно.

И слова ее добрые грели весь спектакль – отыграл роль вдохновенно, даже вечно недовольный мастер благосклонно улыбался.

Но когда спустя пару месяцев попробовал снова на студенческий спектакль заманить, отрезала:

– Все, Эрик, хватит. Я благотворительностью не занимаюсь. Мы ведь договорились. Когда прославишься – тогда и зови.

Неужели действительно в него верит?

Все остальные давно отступились.

Горячая убежденность случайной знакомой отчасти поддерживала.

Когда служил в детском театре на окраине Москвы, бесконечно подрабатывал Дедом Морозом, мерз в массовках и гордился жалкими эпизодиками.

К двадцати пяти Эрик готов был окончательно признать: карьера не задалась. Пошел на курсы компьютерные: нужно было получать, как и советовали когда-то родители, нормальную профессию. Что его видеовизитки во многих агентствах остались, даже забыл. Сколько лет лежат – толку ноль.

А в двадцать шесть ему предложили первую роль. Настоящую. С упоминанием фамилии в титрах.

Удивительно устроен актерский мир! В нем самом – ничего не изменилось. Отыграл рольку с тем, что и раньше умел. Но почему-то лишь сейчас заметили: парень-то не просто фактурный, а с прекрасной школой. Ну и никаких закидонов – милый, непьющий, коммуникабельный (по двум последним пунктам он умело притворялся).

И понеслось. Попал в струю.

Нынче у него личный агент и график расписан надолго вперед. Слишком смело утверждать, что всей страны секс-символ, но у подъезда нет-нет, а наталкивался на поклонниц. Когда размышлял про собственный жизненный путь, про себя усмехался: на того самого купчика Петю Воскобойникова из студенческого спектакля похоже. У Островского это за кадром, но, по логике событий, следует: сын бессловесный до поры прислуживает папаше, а потом весь бизнес унаследует и совсем другим человеком станет.

Так и у него получилось. Только без отцовских денег и чьей-то помощи: всего сам добился.

Лиле Эрик позвонил, когда получил первую премию на престижном фестивале. Весело молвил:

– Хочу должок отдать. Как у тебя с занятостью?

Растерялась:

– Ну… нормально.

– Не бросила профессию?

– Нет. По-прежнему на ящике кисну.

– К черту его. Сериал, «мотор» через неделю. Двадцать четыре смены. Обычная ставка – пятнадцать штук, но я для тебя у продюсера двадцать выбил. Почти как в рекламе будешь получать.

И вот тут она растерялась. А Эрик сразу понял: с телевидения и всех вероятных халтурок имеет Лиля гораздо меньше. Тогда вдвойне приятно: красиво закрыть гештальт.

Встречи ждал почти с нетерпением. Помнил-то миниатюрную, эффектную, острую на язычок, с парой смелых татуировок и синими прядями в волосах. Увы, пятнадцать лет – только для мужчины ничто, а для женщины – настоящая пропасть.

Лилька, к счастью, не потолстела. Но глаза очертили морщинки, сразу понятно: на гламур с косметологами возможностей нет. Одета без намека на вызов, в серо-черное; татуировки свела, волосы тоже стали скучные, каштановые. Бабки бы у подъезда сказали: «Остепенилась». Эрик подумал: «Как жаль».

Спросил:

– Чем живешь? Замужем?

Дернула плечом:

– Нет. Не мое.

– А детей завела?

– Сын.

– Большой?

– Школьник. А ты женат?

Улыбнулся:

– Светскую хронику не читаешь?

– Не-а.

– А я тебе хотел жареный факт сообщить. Что как раз снова свободен.

– Нет-нет, – поспешно отозвалась. – За работу спасибо. Но подкатывать ко мне не надо. Я секс-символов не люблю.

Эрик, по правде сказать, и не собирался.

Когда-то Лиля в его глазах надлом углядела, а сейчас он видел уставшую, почти угасшую женщину. Одну из миллионов. Обычную. Без перчинки. А он-то продюсеру клялся, что его протеже, художник по гриму, – чудо, бриллиант!.. И как специалист, и как женщина.

Но, к счастью, профессиональных компетенций Лиля не растеряла. Со спецификой именно киношного грима тоже оказалась знакома, а чего не знала – схватывала на лету.

И в быту себя вела очень правильно. Иные гримерши везде лезут, чуть ни лидером съемочного процесса себя считают. А Лиля всегда без излишнего панибратства и навязчивости.