— Ты же никогда не грустишь. Ты грустишь? Из-за чего ты грустишь?

— Иногда мне грустно, когда я думаю, как ты вырастешь, выйдешь замуж и уедешь с ранчо, и я останусь без моей Джоджо.

— Ну, этого никогда не будет. Мне не нужен никакой дурацкий мальчишка, когда у меня есть лошади.

— Может, ты найдёшь мальчика, который тоже конник.

— Как папа.

— Да.

Камера обходит кресло почти на три четверти, и мама поворачивает голову вслед за ней, а Джоджо говорит:

— Если бы я уехала с каким-нибудь глупым мальчишкой, по чему бы ты во мне скучала больше всего?

— По тому, как ты меня донимаешь, когда я пытаюсь читать.

— Ой, очень смешно. Если бы я была плохой до мозга костей, я бы показала тебе язык.

— Только моя Джоджо может считать это поведение плохим до мозга костей.

Мама откладывает книгу на столик и наклоняется вперёд в кресле-качалке.

— Дай мне камеру. У меня к тебе вопрос.

Джоджо отдаёт камеру, и теперь её лицо появляется в кадре крупным планом, а мама спрашивает:

— Пообещаешь мне кое-что?

— Что пообещать?

— Что ты никогда не изменишься.

— С чего бы мне меняться?

— Люди меняются.

— А ты изменилась, когда выросла?

— Ещё как. Когда я была девочкой, я больше всего на свете хотела собаку. А когда выросла — захотела дочку.

Джоджо говорит:

— Собаки — это здорово, но дочки лучше.

— Может быть. Только собаки так не говорят, а собаки не лгут.

— Подкол! Мне больно. Неужели моя собственная мама тоже плохая до мозга костей?

Мама подмигивает.

□ ✦ ✧ ✧ □

Закутанная в плед Pendleton, улыбаясь сквозь слёзы, оставшаяся без матери Джоджо перемотала запись и посмотрела этот фрагмент снова. Когда она перемотала, чтобы посмотреть его в третий раз, всё шло как прежде, пока мама, державшая камеру, не спросила, пообещает ли ей дочь кое-что, и Джоджо не спросила:

— Что пообещать?

Видео застыло на крупном плане Джоджо.

Хотя изображение заблокировалось, звук продолжал идти, но прежний разговор между ними исчез. Голос, безошибочно узнаваемый, вместо этого произнёс:

— Ты скоро уедешь, Джоджо, уедешь, чтобы взрослеть где-то в другом месте. Может быть, много лет спустя я протяну к тебе руку и попрошу тебя вернуться домой.

Джоджо словно ударило током; она подалась вперёд в кресле, и плед соскользнул с плеч.

— До тебя здесь было ужасно одиноко, и у меня почти не было надежды, — сказала мама. — Так очень долго у меня почти не было надежды.

Джоджо встала, и плед лужей растёкся вокруг её ног.

— Мамочка?

— Однажды я, может быть, буду готова сделать то, для чего родилась, — сказала мама. — И тогда, возможно, ты понадобишься мне рядом.

Джоджо трясло так, что она не могла унять дрожь. Её мама умерла и ушла — и всё же каким-то образом была сейчас здесь. Мама никогда бы не причинила ей вреда. В только что сказанных словах не было угрозы, но Джоджо дрожала и от страха, и от изумления, охваченная странно возбуждающей тревогой.

Застывшее изображение на видео оттаяло. На экране Джоджо сказала:

— Что пообещать?

Её мама сказала:

— Что ты никогда не изменишься, — и запись пошла так же, как в первые два раза, когда девочка это смотрела.

Она перемотала пультом и снова нажала PLAY, смотрела и ждала. Но если в третий просмотр и случилось какое-то наваждение, если с Того Света и пришло сообщение, в четвёртый раз оно не повторилось. И в пятый, в шестой.

Джоджо знала: то, что произошло, было настоящим. Она не выдумала этого от недосыпа и не сошла с ума от горя. Она никому ничего не расскажет — будто это явление слишком свято, чтобы делиться им.

Ты скоро уедешь, Джоджо, уедешь, чтобы взрослеть где-то в другом месте.

Через четыре дня её увезли в Санта-Фе — жить к тёте Кэтрин, сестре её матери.

Может быть, много лет спустя я протяну к тебе руку и попрошу тебя вернуться домой.

Шли годы, и яркость того эпизода в безлунную ночь в Монтане неизбежно тускнела. Она не забыла его совсем, но со временем стала верить, что всё было не таким, каким казалось тогда, что, скорее всего, это была фантазия, порождённая отчаянным горем. Воображение у неё всегда было богатым.

Однажды я, может быть, буду готова сделать то, для чего родилась. И тогда, возможно, ты понадобишься мне рядом.

В этом не было смысла. Её мама родилась дважды: один раз — в мире живых и один раз — в мире мёртвых, откуда она никогда не вернётся и откуда у неё никогда не будет причины звать дочь к себе.

И годы шли, и годы шли…

 

2