Но они не подали друг другу руки, не стали обниматься, как то было в обычаях ордынцев. Стояли на расстоянии, точно и не братья вовсе.

— А по-родственному! — расхохотался Бату, точно мои мысли услышал. — Прослышал, братец мой женится. На русской. — Он поискал меня, оглядел нагло с головы до ног, так что меня всю передернуло, и щеки от злости уже заревом залило. — Эта, что ль? Тоща да бледна. И на ней ты честь нашего рода женить собрался?

Я зубами скрежетнула, но тут уж Айбике меня под руку взяла, придержала. Я на нее покосилась, и та головой едва заметно качнула. Мол, молчи, княжна. Не тот это, кому можно слово молвить не спросив.

— А я тебе подарок привез, — Бату не унимался, прищелкнул пальцами, не дожидаясь ответа брата. — Чтоб вспомнил, какие девы настоящему воину положены. Краса степная, лучшая, какую сыскать можно. Сам хан бы позавидовал.

Он махнул рукой. Из-за спин его воинов вывезли кибитку. А оттуда вывели женщину, закутанную в дорогие покрывала, под легкой полупрозрачной фатой.

— Гляди, брат! — Бату сам шагнул к ней и сдернул фату с лица. — Вот это — жена. Не то что твоя репа!

Я едва не задохнулась от наглости. На языке горечью разлилось, что Арслан до сих пор этого умника со двора не выгнал. С такими-то подарочками.

И уж хотела все ж высказаться, но тут пальцы Айбике на моем локте сжались так, что я даже от боли поморщилась.

Я к ней повернулась, чтобы шикнуть, чего это она, но Айбике на меня не глядела. Она смотрела на женщину, которую привез Бату. И лицо кетхуды было при том белее мела.

Служанка за ее спиной выронила из рук какое-то глиняное блюдо, оно грохнуло о доски, покатилось. Кто-то ахнул. Кто-то попятился. И такая тишина воцарилась на дворе, что едва ли не полет мушки услыхать было можно.

Я снова поглядела на эту женщину. Красива, спору нет. Черные косы, очи как уголья, кожа смуглая, гладкая. Хороша, ничего не скажешь.

А после поглядела на Арслана.

И сердце мое ухнуло в пятки. Оборвалось что-то внутри от той боли, что проступила на его лице.

Он стоял белый. Белее снега, белее полотна. Губы посерели, и глядел он на эту женщину так, будто покойника увидал, восставшего из могилы. Глаза распахнулись широко, и в них плескался ужас… Настоящий, ничем не прикрытый, какого я у этого сильного, спокойного человека и помыслить не могла.

— Не может быть, — проговорил он одними губами. — Этого… не может быть.

А Айбике, вдруг ко мне прижавшись, выдохнула едва слышно:

— Гюльназ.