Васян с натужным хрипом разжал пальцы. Тюк тяжело плюхнулся на заранее брошенный прямо на доски старый, продавленный матрас. Размотали тюк и укрыли рябого, теплыми одеялами.

"Надо кого-то отправить, что бы смотрел за Рябым, не одного же его на чердаке оставлять" — промелькнула мысль.

— Ладно, пошли, — махнул я рукой.

Выбравшись с чердака в проулок, я отправил Васяна заниматься телегой, а сам скользнул под лестницу в тайник. Развязав узлы мешка, отсчитал пару купюр, спрятал во внутренний карман и направился в приют.

У поленницы мерно, с хрустом ухал колун. Ипатыч методично расправлялся с березовыми чурбаками. Я подошел по расчищенной дорожке, дождался, пока он опустит топор, и молча положил на колоду серебряный полтинник.

— Истопи баню, Ипатыч. Да так, чтоб черти в аду от зависти взвыли, — жестко, без предисловий проговорил я. — Пар до одури, дров не жалей. Помыться охота.

Он удивленно скосил глаза на монету, затем перевел тяжелый взгляд на мое лицо. Молча кивнул, сунул серебро за пазуху и размашистым шагом направился в сарай за берестой и сухой растопкой.

А я тем временем пошел в умывальню, где, скинув пальто и рубаху, тщательно вымылся холодной водой, после чего двинул на кухню. По пути мне попался Яська, и я его отправил на чердак присмотреть за спящим Рябым. Пусть вой подымет, если тот проснется и чудить начнет.

Я открыл дверь на кухню, и в лицо мгновенно ударило густое, осязаемое тепло.

Даша, хлопотавшая с девчонками у раскаленной плиты, тут же обернулась. Заметив меня, без лишних слов метнулась к полкам. Через минуту передо мной на стол легла деревянная ложка, а следом опустилась глубокая глиняная миска, от которой исходил густой мясной дух.

Я сел на лавку. Зачерпнул горячее варево и принялся есть. Медленно, методично, вдумчиво. С каждой ложкой, с каждым глотком обжигающего бульона скопившееся напряжение уходило, растворяясь в тепле. Бешеный ритм внутри замедлялся, уступая место спокойной, кристальной ясности. Можно было наконец-то выдохнуть.

Мозг неторопливо, словно косточки на счетах, подбивал итоги.

Козырь мертв. Гнилая опухоль Лиговки вырезана под корень. Общак надежно спрятан и теперь работает исключительно на нас. Торговцы с Невского, а главное наши адресаты наверняка напуганы до одури, и их надо брать в оборот. Завис вопрос с попечителями, но тут еще обождать надо. Также с ювелиром решить и Спиросом по московским контактам, куда можно сбыть добычу. С Костей еще гальваникой заняться, верное дело. Так еще и Варя с шитьем, магазин можно или лавку организовать. Да и крышу над головой не мешает сменить. И околоточный этот… пока затих, но наверняка выжидает. Дел невпроворот, не знаешь, за что хвататься. А там, наверху, на продавленном матрасе еще Рябой. И с ним что делать — тоже вопрос, просто отпустить или попытаться взять в оборот? Такой кадр пригодится.

Я откинулся на спинку лавки, отодвигая пустую миску. Посидел минут пять, наслаждаясь ощущением, что пока можно выдохнуть и сегодня уже никуда не бежать.

Выйдя во двор приюта, я поежился — после кухонного тепла петербургская сырость мгновенно забралась под сукно пальто. Из-за угла, брезгливо обходя замерзшие конские яблоки и грязные лужи, вынырнула знакомая фигура. Зембицкий. Он уже нацелился было к парадной двери приюта, но я шагнул ему наперерез.

— Сюда, Иван Казимирович, — негромко окликнул я, увлекая хирурга за собой в другую сторону, в неприметный проулок к черному ходу.

Доктор молча кивнул. Мы прошмыгнули к черной лестнице. Деревянные ступени жалобно и протяжно скрипели под тяжелыми шагами Зембицкого. Добравшись до самого верха, я толкнул скрипучую створку. Врач, вошедший следом за мной на чердак, удивленно вскинул брови. Вместо ожидаемой пыльной свалки его встретило жилое, почти уютное место.

Я указал на дальний угол, там на табурете обнаружился Яська.

— Сень... это, я смотлю! В оба смотлю! — зашептал он, преданно заглядывая мне в глаза, а сам в это время попытался незаметно спрятать за спину какой-то предмет.

— Что там у тебя? — спросил я, не ожидая от него ничего хорошего.

Яська замялся, а потом нехотя выставил вперед руку. В пальцах он сжимал старое потемневшее зеркальце.

— Да я... я пловелял, дышит ли, дядь. Ежели не запотеет — значит, помел. Вот я и прикладывал.

— Отойди, натуралист. — Я легонько отодвинул пацана в сторону. — Дай место доктору.

Зембицкий, даже не пытаясь снять пальто, опустился на одно колено. Щелкнул медный замок саквояжа, и в руках доктора блеснул стетоскоп. Приложив холодный металл к грудине Гришки, хирург замер, вслушиваясь в глухие удары сердца. Затем его пальцы быстро, жестко и уверенно пробежались по краям воспаленного шва, проверили пульс на шее и приподняли веко бесчувственного арестанта.

В этот момент Яська, не выдержав любопытства, подошел вплотную и, вытянув шею, заглянул через плечо доктора.

— А чего это он у него желтый такой, глаз-то? — звонко поинтересовался малец. — Может, он того... от тифа желтеет?